Рутгера так и подмывало спросить, как велики налоги в Руссии, и почему могут быть недовольные в стране, где, по словам гонца, народ только и делает, что праздно шатается, и не знает чем себя занять. Что же могло такое случиться, что терпение мирян кончилось, и они взялись за оружие? И вообще, почему здесь, на юге, существует рабство? Он даже начал обдумывать, как задать этот вопрос, но вдруг, решил промолчать. Какое-то шестое чувство подсказало ему, что лучше не начинать разговор об этом.
– И всё же я многого пока не понимаю. – Начал Стальной Барс. – Как можно поклоняться двум Богам одновременно? Почему нельзя уничтожить вурдалаков, или хотя бы вырезать их почти всех, чтобы можно было как-то без помех, обороняться от них?
– Ты задаёшь сложные вопросы, и на них нелегко ответить, воевода Рутгер. – Задумчиво ответил Эддик, и, подобрав толстые губы, растянул их в улыбке, за какой можно было легко увидеть насторожённость: – Пока в Руссии два бога, но истинный из них – Иисус Всепрощающий. Ему поклонялись ещё Древние, и мы тоже должны возносить ему свои молитвы. Русы приносили кровавые жертвы Сварогу только тогда, когда ещё мало чем отличались от дикарей. А упыри…
– Их очень трудно убить. Почти невозможно. – Вступил в разговор сотник, и, сняв остроконечный шлем, украшенный конским хвостом, наклонив голову, показал старый, уродливый шрам, кое-как заросший светлыми, с проседью, волосами. – Эту метку я получил ещё в пору своей юности, когда мы все бредили подвигами, и были готовы в одиночку выйти против сотни врагов.
Стальной Барс приготовился выслушать душераздирающую историю о страданиях, о реках крови, о горах трупов и упырей, и людей, но слова сотника были просты, и лишены какого-либо изящества. Он говорил как обычный воин, просто смертельно уставший от нелюбимой работы, что он вынужден делать каждый день. Воевода понял, что нельзя в сотнике видеть только кровожадное чудовище. Надо смотреть шире, и пусть тогда всё будет запутаннее, и непонятнее, но тогда можно будет многое объяснить. Мир нельзя делить на белое и чёрное. Он многогранен, и многолик. И в самом хорошем может найтись какая-та червоточинка, а в самом плохом нечто такое, чего не мешало бы приобрести добру.
– В ту пору у меня была невеста из богатой и знатной семьи. Не торопясь готовились к свадьбе, что должна была состояться в месяце, когда начинают желтеть листья. Всё было хорошо, и вдруг невеста мне заявляет, что хочет удостовериться в моей доблести! А тогда среди знатной молодёжи было заведено носить амулет из зубов упыря. Это де, придаёт силы, храбрости, и выносливости. Не надо было её слушать, да у меня и самого руки чесались. В общем, собралось нас, погодков, около трёх десятков. Наточили мечи, взяли копья, покрепче, тугие луки с длинными стрелами, и в одну из лунных ночей, никому ничего не сказав, отправились, как мы думали, на молодецкую потеху…
Он надолго замолчал, и никто не торопил его, понимая, как ему нелегко рассказывать эту историю. Несмотря на долгие годы, прошедшие с тех пор, в сердце сотника ещё жила боль, и он день за днём переступал её, заставляя себя жить.
– Зарево пожара мы заметили ещё издалека, и, нахлёстывая лошадей, торопились. Мы прискакали в какую-то мелкую деревеньку, где уже шло истребление крестьян. Они оборонялись топорами и вилами, но разве это сможет как-то сдержать быстрых и стремительных упырей? Надо было перестроиться в боевой порядок, спешиться, послать вперёд лазутчиков, чтобы не попасть в засаду, но мы были молоды, и не отличались осторожностью. Мы с ходу врубились в толпу вурдалаков, теснящих крестьян. Мы были уверены в своих силах, и как нам казалось, против нас никто не мог устоять. Более страшных и резвых тварей я никогда в жизни не видел! Они набрасывались на нас со стен горящих хижин, и каждый тёмный угол таил в себе опасность. Их было несколько десятков, хотя и десятка упырей хватило бы на нас с лихвой. Не прошло и нескольких мгновений, как от нашего отряда осталось не более двадцати человек. Когда мы поняли свою ошибку, то было уже поздно. Мы не могли переломить исход схватки. Что было дальше, я и не помню. Я только размахивал мечом, и кажется, одному упырю отрубил голову. Очнулся только утром, с содранной на голове кожей, когда подошла императорская гвардия. Из тридцати вооружённых юношей, и сотни крестьян уцелел я один. Видимо в бессознательности я пытался ползти, и смог забиться в какую-то щель, под рухнувшие брёвна дома.