– Разве ваши ведьмы это не ощущают? – Тут же вступил в завязавшийся разговор царь россов.
– Сейчас они встречаются не так, как раньше, но многие из тех, кого я видел, были злобными, ненавидящими всё живое, тварями.
– Значит, были и другие?
– Это – табу, и всё же, я отвечу тебе. Ты – иноземец, и вряд ли кому-то расскажешь об этом. – Рус огляделся, не заметил кого-либо из гвардейцев рядом, и продолжил: – Мы называем другие народы варварами, хотя, на мой взгляд, многие наши законы, и так называемое правосудие, приговаривает к костру невиновных. Их слишком много, чтобы не заметить это. А разве в вашей стране не бывает такого?
– Бывает. – Кивнул Стальной Барс. – И мы всеми силами пытаемся это исправить.
– Нигде нет совершенного мира. – Тяжело, со вздохом, подвёл итог сотник. – Как у вас живут обычные люди, не принадлежащие ни знатным родам, ни к дворянству?
Рутгер не знал, что на это ответить, и растерялся. Стоит ли, и надо ли что-то рассказывать о том, что творится в стране Лазоревых Гор? Не будет ли только хуже от этого? Может, Болевил сознательно вызывает его на такой откровенный разговор, чтобы потом передать императору его слова, и тот мог принять решение, как поступить с иноземцами? Слова Микона врезались в память очень крепко, а свободой и честью воевода дорожил больше всего, даже, наверное, больше, чем любовью к Эррилайе, хотя, это и нельзя сравнивать.
В это время взревели трубы, заглушая все те, немногие звуки, что ещё раздавались на Большой Арене, и в установившейся мёртвой тишине раздался высокий, хорошо поставленный голос:
– Его императорское величество, повелитель Руссии, покоритель варварских племён, Солнцеликий и Лучезарный, Великий князь Геннах!
Трибуны взорвались криками, аплодисментами, каким-то звериным рёвом, и в нём было мало чего человеческого. Так могли приветствовать только кого-то обожаемого, богоподобного, или того, кто внушает животных страх, и священный ужас. В едином порыве все поднялись с мест, и устремили горящие взоры туда, где на трибуну поднимался император со своей многочисленной свитой.
У Рутгера мелькнула мысль, что здесь собрались одни одержимые и сумасшедшие. Так неестественно это выглядело со стороны. Помня наставления Болевила, он поднялся, и посмотрел в ту же сторону, что и все, пытаясь разглядеть императора, кого так боготворили подданные. Безошибочно его взгляд вычленил из пёстрой толпы придворных тщедушного человечка, в длиннополых одеждах расшитых золотом, в большой, искусно украшенной драгоценными камнями, короне. Лица императора он не смог разглядеть из-за большого расстояния, разделяющего их, но это сейчас было и не важно, ведь всё равно рано или поздно он призовёт его к себе. Что же принесёт вигам эта встреча?
Снова взревели трубы, прерывая бурные овации, и среди установившейся тишины тот же голос возвестил:
– Сегодня мы открываем ежегодные игры, посвящённые чествованию наших богов: Иисуса Всепрощающего, и Сварога Победителя! Три дня на жёлтом песке Большой Арены будет литься кровь преступников и предателей! Три дня Сварог Победитель будет пожинать плоды нашего почитания, и только тогда Иисус Всепрощающий сможет спуститься на нашу землю, чтобы дать свет ничтожным, сравнимых с пылью, людей! Да прольётся кровь отступников! Да будут прокляты их имена!
Не успел голос стихнуть до конца, как Эррилайя схватила Рутгера за руку, и побледнела ещё больше. Казалось, что на её лице, обрамлённом копной чёрных волос, можно было заметить каждую жилку, и вену.
– Рут, будь готов обнажить свой меч…
– Что ты видела? – С готовностью повернулся Стальной Барс. Он чувствовал, как его накрывает какое-то возбуждение, как полыхает лицо нездоровым румянцем, как в виски с сумасшедшей силой бьёт кровь. Присутствие огромной массы народа, ожидание увидеть то, чего человек всегда боится, но и жаждет увидеть, ощутить, как жизнь покидает чужое тело, именно это не давало покоя, и заставляло трепетать сердце, как загнанный воробей.
– Не знаю. Просто я видела тебя на жёлтом песке в окружении трёх страшных, кровожадных чудовищ, закованных в броню…
– Всё не так страшно! – Воевода с нежностью погладил ведьму по тонкой руке, и, заглянув в омут карих глаз, улыбнулся. Он ожидал увидеть ответную улыбку, какие-то ободряющие слова, а вместо этого его обожгло огнём уничтожения: