Вождь клана не нашёлся что ответить, и промолчал. Дхор и не ждал от него ответа. Глядя куда-то вдаль, он говорил тихо, словно сам себе, и в его голосе слышалась какая-та теплота, что никак нельзя было ожидать от такого грозного великана, отправившим на тот свет не один десяток людей:
– Я вижу в нём молодого Фаруса, чьё сердце переполнено благородством, мужеством, и желанием изменить мир. Он ещё наивен, горяч, и хочет доверять всем, кого встретит, и, может быть, это и подкупает в нём. Может, поэтому и мне хочется ему верить.
– Фарус? – Переспросил Вальхар. – Это какое-то ваше божество?
– Это наш бог войны. – Кивнул дхор.
Сравнение с богом войны приёмного сына понравилось Вальхару, и он улыбнулся, ощутив, как сердце наполняется теплотой и любовью.
– Он будет хорошим Владыкой. – Мёртвая Голова опять оскалился, и вождю клана Снежных Барсов показалось это каким-то недобрым знаком. Будто дхор садит Рутгера на трон владыки, чтобы обделывать какие-то свои делишки. Будто эра людей близится к закату, и совсем скоро наступит время «тёмных», и всех тех, кого изменила Невидимая Смерть.
Вальхар посмотрел по сторонам, и с болью в душе подумал, что с лёгкостью дал бы отрубить себе вторую руку, лишь бы этого ничего не было. Горько видеть воинов, с какими ещё совсем недавно сидел за одним столом и поднимал братину, мёртвыми. Бессмертный Тэнгри! Как же долго это будет продолжаться? До тех пор, пока жив хоть один виг, или пока не вернётся из Сармейских степей Стальной Барс?
Вождь и сам не заметил, что наделил отрока какими-то сказочными, магическими чертами. Словно он мог появиться, и одним взмахом руки прекратить войну, а иноземцев прогнать из пределов страны Лазоревых Гор грозным рыком. Бывший воспитанник виделся ему былинным великаном, способным на всё, и нет для него чего-то невозможного. Только лишь бы он быстрее возвращался, сел на трон Владыки, и вернул те мирные, счастливые времена, когда не было ни измены, ни крови, ни жестокости.
* * *
Глава 22.
Ночь нехотя оставляла свои позиции, с таким трудом завоёванные ещё с вечера. Мрак ещё какое-то время цеплялся за высокую, спутанную траву, пытался спрятаться среди корней деревьев и в гуще кустов, и, в конце концов, не выдержав яростного, красного огня светила, рассыпался белыми, мельчайшими капельками воды, скопившись в низинах, видимо, ещё на что-то рассчитывая. Пройдёт совсем немного времени, взошедшее солнце растопит и эти остатки холодной, туманной ночи, чтобы потом, так же нехотя, уступить место неумолимо надвигающейся темноте.
Это было не совсем обычное утро. Скорее всего, это было как настоящее безумие. Ни один из воинов отряда так и не смог уснуть, не смотря на глубокую ночь. Факелы сложили в кучу, и они догорали у входа в пещеру. Упыри больше не решались преследовать грозных северян, и отстали где-то далеко в глубине норы. К рассвету готовились все долго и тщательно, будто собирались предстать перед кем-то из Владык, в зале Совета Лордов, где могла решиться их судьба. Сейчас было бесполезно у кого-то что-то спрашивать. Каждый отвечал нечто нечленораздельное, смотря блестящими от слёз глазами туда, откуда должно было появиться солнце. Как же долго они его не видели! Целую вечность!
Рутгер сидел на камне, обнимая за угловатые, продрогшие плечи Эрли, положившую ему голову на плечо, и боялся пошевелиться, чтобы не дай бог нарушить то хрупкое равновесие, висящее на тончайшем волоске, установившееся между ними. Странно. Он и не предполагал, что есть несколько простых, совершенно естественных движений, взглядов, чтобы его любовь как само собой разумеющееся подошла к нему, устроилась рядом, и встретила вместе с ним волнующий, долгожданный, после первородного мрака, рассвет.
Напрасно он пытался сдержать стук сердца в груди. Оно бухало так громко, словно хотело прорвать рёбра и вырваться из опостылевшего тела. В горле першило, на глаза наворачивались слёзы, хотелось глотнуть воды, но он сидел тихо, не шевелясь, переполненный нежностью и гордостью, что единственная девушка в отряде принадлежит ему.
С каждым мгновением становилось светлее, и уже было можно разглядеть то, что с трудом угадывалось в ночном мраке. В траве зашуршали какие-то невидимые насекомые, а птицы, радуясь новому утру, кажется, сошли с ума, и старались перепеть друг друга, оглушая воинов, словно хотели показать, что те теряли, находясь так долго под землёй.
Ещё холодный, красный диск солнца медленно выплыл над чёрными, острыми верхушками елей, и каждому показалось, что он никогда в жизни не видел ничего более прекрасного. Вот оно, настоящее чудо! Как же были они глупы, что не видели за обычными вещами, происходящими каждый день, чего-то магического, необычного. Это всё равно, что прикоснуться к бездне! Неизведанной, и манящей к себе своими загадками. Вот в такое время и понимаешь, как ничтожен человек, и что значит его жизнь для земли, звёзд, и всего того, что невозможно объяснить, и представить. Рассвет проснётся в миллионный раз, а про тех людей, живших какую-то пару сотен лет назад, уже вряд ли вспомнят. Запомнят только их деяния и подвиги, что они успели совершить за тот короткий срок, отпущенный им Бессмертным Тэнгри, и были просто как мгновенная вспышка света во мраке, и снова всё погружалось во тьму, чтобы через какое-то время снова осветиться такой же ослепительной и яркой вспышкой.