– Что же ты заметил в них странного?
– До вашего прихода они были веселы и беззаботны. В домах слышался смех и музыка, теперь же слышу большей частью плач, и еле слышные проклятья духам, что привели на побережье нечистую силу.
Виг сразу понял, что имеет в виду рыбак, и подумал, что Зурия, в отличии от Эррилайи, чёрная ведьма, и она, сама того не ведая, распространяет вокруг себя ауру тревоги, предчувствия большой беды. Странно, почему он раньше всего этого не замечал? Почему этого никто не видит? Или все остальные ощущают то же самое, что и он, но не зная, что это может быть, просто молчат? Почему Эрли ничего не говорит об этом? Или ведьма не может почувствовать ведьму?
– Ты догадываешься, почему это произошло? – Внимательно глядя в глаза рыбака, спросил Рутгер, уже зная, что услышит в ответ.
– Я не знаю наверняка, но хочу убраться отсюда подальше. Я чувствую зло, что поселилось здесь, и боюсь, что скоро оно отравит меня.
– Чтож, веди нас, и не будем более откладывать наш поход.
Найс кивнул и отошёл в голову уже развернувшейся, небольшой колонны. Стальной Барс ещё раз посмотрел в сторону деревни, и с трудом подавил в себе желание вернуться туда, и одним взмахом меча покончить с этим непонятным колдовством, придавливающим к земле, и не даёт пить полной грудью этот удивительный морской воздух Картири. Ему казалось, что стоит нанести один-единственный удар, и многое может разрешиться! Мир сразу же станет чище, и никто больше не посмеет сделать какого-либо зла. В дружину сразу же вернётся Микон, и всё будет как прежде, как когда-то много дней назад.
* * *
Глава 6.
Ему показалось, что голова вот-вот лопнет пополам, а тупая, ноющая боль в плече вспыхнет пожаром, и его уже никто не сможет потушить. Он застонал, пытаясь открыть глаза, и тут же услышал молодой, усталый голос:
– Учитель, вам нужно беречь силы. Не нужно вставать и говорить. Просто поспите…
Разве он пытался встать? Да у него на это просто нет сил! Разве он сможет пошевелить хоть пальцем разбитого, непослушного тела? Где же он? Что с ним? Почему он не слышит ничего, кроме слабого потрескивания фитиля лампады?
Мерцающий свет чуть не ослепил, и Хранитель прикрыл глаза. Второй раз открыть их было уже легче, и он обнаружил себя сидящим на низком топчане в одной из келий внутреннего храма. К горлу сразу же подступила тошнота, и он вспомнил всё, что происходило с ним ранее. С самого первого дня, когда варвары пошли на приступ Храма Бессмертного Тэнгри, и до того момента, когда его ранили в левое плечо.
Жрец дотронулся до тугой повязки, и отметил про себя, что ему несказанно повезло. Ударь перман на ладонь ниже, и холодная сталь пронзила бы его сердце, оставив отроков без учителя.
Он не мог разглядеть монаха, сидящего возле его постели, а вместо зарешеченного окна, видел мутное, расплывчатое пятно света. Первой мыслью было, что он лишился зрения, но потом он успокоился, и подумал, что после такого ранения так и должно быть.
– Что с осадой? Где перманы? – Хрипло спросил Хранитель, чувствуя нечеловеческую, иссушающую жажду.
Где-то совсем близко плеснула вода, и по дуновение воздуха он скорее угадал, чем увидел перед своим лицом чашу, полную холодной, кристально чистой воды. Жадно схватив её руками, он осушил чашу в несколько длинных глотков, и, протянул обратно в темноту, переводя дыхание, давая понять, что хочет ещё воды. Только после этого он обрёл способность думать, и говорить. В голове прояснилось, и понемногу начало восстанавливаться зрение.
– Три дня назад перманы ушли к Вольфбуру, оставив нам разрушенные стены и несколько сот трупов своих соплеменников. – Проговорил монах, принимая из рук Хранителя, пустую чашу.
– Сколько отроков осталось в Храме? – Спросил Жрец, уже заранее боясь того числа, что услышит. Каждый погибший это его воспитанник, в кого он вкладывал частичку своей души, частичку своего сердца, и бережно раздувал в нём огонь знаний, чтобы, когда придёт срок отпустить их за стены Храма возмужавшими, благородными, достойными звания вига, людьми. Может, не стоило бросать их во всепожирающее пламя войны? Может, более правильно было бы уйти в горы, куда враги никогда не доберутся? Но что бы тогда стоили его слова о любви к Родине? О верности долгу? Смог ли бы он тогда смотреть в глаза монахов уведя их в горы?
– Чуть меньше трёх сотен… – Еле слышно прошептал отрок, и его голос задрожал.