– Они были славными воинами, и я уверен, что они сейчас сидят у Очага Бессмертного Тэнгри в окружении героев минувших веков. – Рутгер почувствовал, как защемило сердце, и на глаза невольно навернулись слёзы. Он считал виноватым себя в их гибели. Это он привёл их сюда, и он решает, что им делать и когда умирать. Правильно ли это? Так ли должно всё происходить, или всё может быть по-другому?
Сардейл положил руку на плечо воеводы, и заглядывая в глаза, проникновенно, что бывало с ним крайне редко, произнёс:
– Они были воинами, знали, на что шли, и поверь мне, не каждому даётся такое счастье умереть в битве, собрав большую свиту из убитых врагов. Не стоит терзать себя. Многие завидуют им, и готовы к почётной смерти.
– Да, всё это так, но ведь они были ещё так молоды! Подумай, какие бы у них могли быть дети, а клан Снежных Барсов через какое-то время получил новых воинов! Если наш поход окончится смертью каждого из нас, если все будут жаждать гибели в бою, то кто вернётся домой и продолжит наш род? В каждой битве ты ищешь славную, геройскую смерть. Зачем? Для чего? Подумай, что станет со всеми нами, когда ты отправишься к Очагу Бессмертного Тэнгри! Мы лишимся доброго совета, крепкой руки, и острой, незнающей пощады секиры! Как долго после этого мы сможем продержаться?
Стальной Барс не собирался всё это выговаривать ветерану, откладывая этот разговор на потом с каждым разом. Может быть, это продолжалось бы до бесконечности, или пока кто-нибудь из них не погиб, но теперь получилось как-то само собой, и Рутгер надеялся, что Сардейл прислушается к его словам.
Старый друг улыбнулся, и, глядя в глаза воеводы, замешкавшись на несколько мгновений, твёрдо произнёс:
– Всегда можешь рассчитывать на меня. Я обещал Вальхару, что присмотрю за тобой, и если будет нужно, подставлю грудь под смертельный удар, и сдержу клятву, данную на мече.
В это время с металлическим скрежетом настежь открылась дверь, и в полумрак комнаты ворвалась Эррилайя. Ни слова не говоря она упала на грудь Рутгеру, и зарыдала, обхватив его за плечи. Не зная, что делать, воевода смущённо улыбнулся, и дрожащими руками погладил её по вздрагивающей спине, и распущенным, чёрным волосам. Он не привык выставлять свои чувства на показ, не привык быть слабым, и растерялся. Он представлял себе встречу с возлюбленной после разлуки, и смертельной опасности, но она ему казалась немного другой, более сдержанной. Барс не знал, как успокоить Эррилайю, и что-то ему подсказывало, что сейчас что-либо говорить просто нет необходимости. Девичьи слёзы не вечны, и вместе с ними из сердца исчезает страх, боль, одиночество, и всё то, чего ещё только может страшиться человек. Сейчас он просто вдыхал запах её волос, обнимал за плечи, остроту и угловатость каких не мог скрыть и толстый, подбитый конским волосом тегиляй, и чувствовал, как счастье переполняет его. Его любят больше жизни! И всё то время, пока он был в плену, о нём думали, не забывая ни на мгновение, и может быть, как раз вот это дало ему поддержку, и он не пал духом, готовя себя к ужасным мучениям. А что же он сделал сам, чтобы не расстраивать эту симпатичную девушку, чтобы она за него не переживала? Разве можно быть таким чёрствым, и думать о ней только тогда, когда он её видит? Почему он ринулся в гущу сечи, хотя без этого можно было вполне обойтись? Зачем так бездумно рисковал жизнью? Ведь без него поход обречён на провал, и все его друзья понесут большую утрату! В конце концов, как предсказывала Эррилайя, он должен стать Владыкой страны Лазоревых Гор.
В тёмном провале двери возникли улыбающиеся лица друзей, и воевода подумал, что как всё-таки он счастлив, даже не смотря на то, что находится за тридевять земель от дома, и что завтра может всё измениться не в лучшую сторону. У него есть всё, чтобы полной грудью вдыхать воздух жизни. Есть любовь, ради какой можно пойти на смерть, есть друзья, за каких он не страшится гибели, и нет сомнений в том, что они тоже не испугаются смерти ради его жизни.