Свиток пятнадцатый
Вот так, едва начав учиться у почтенного Саддама, Хасиб раскрыл ему одну из своих тайн. Мудрости наставника хватило, чтобы не проявлять излишнего любопытства, издали наблюдать за учеником. Лишь когда они оставались вдвоем, учитель осторожно расспрашивал мальчика о том, как проявляется его странный дар.
Хасиб не понимал, почему так настойчиво расспрашивает его наставник, но честно отвечал, всерьез пытаясь объяснить самому себе, что же с ним произошло тогда, у стены отцовской мастерской, и что происходит сейчас, когда его прикосновений стараются избежать котята и щенки, сторонится коза, а пауки уже давным-давно покинули не только дом отца, мастера Асада, но и пристанище мудрого учителя Саддама.
Постепенно любопытство учителя ослабло и расспросы прекратились. Вернее, удивительный дар ученика по-прежнему интересовал учителя, но он видел, что в расспросах мало пользы, и потому ограничивался только наблюдениями. Сам же Хасиб не особенно откровенничал, да и не о чем было – пауков уже нет, в руки ему даются только предметы неодушевленные… И, пожалуй, это все.
Но не знал учитель о второй тайне Хасиба. А сам мальчик вовсе не торопился кому-то о ней рассказывать.
Да, уже не первый год снился ему время от времени один и тот же странный, тревожный сон. Но теперь он стал чуть иным.
Вновь первыми в абсолютной черноте пришли слова неведомого языка, которые произносил странным свистящим шепотом некто невидимый. Вновь, как и раньше, каждому из этих слов сопутствовала яркая цветная полоса или, быть может, лента своего цвета. Но теперь Хасиб уже ясно видел, что это вовсе не лента – каждому слову сопутствовала змея: извивающаяся, с блестящей шкурой, переливающейся в солнечных лучах. Хотя откуда во сне было взяться солнцу? Но сейчас Хасиб не задумывался об этом. Как раньше не менялись эти ленты, так теперь не менялись эти существа – от лимонно-желтого, пронзительно-яркого полоза к темно-коричневому, благородно-сдержанному, но беспощадному аспиду. И далее точно так же, как и в первых снах, цвета изменялись. Перед глазами спящего мальчика вновь играли на освещенной солнцем поляне десятки змей. Переливы их блестящей кожи поражали и оглушали всеми цветами и оттенками, присущими живой природе, – от нежного, едва заметно розового, каким бывает восход в горах, до тускло-пурпурного, уходящего в черноту. И слова… О, эти слова! Они все так же начинали и завершали пляску, но теперь уже не цвета, а пляску между жизнью и смертью.
Теперь и глухой мог различить шелест, который по-прежнему был подобен перешептыванию листьев в кроне дерева. А потом из этого шуршания стали доноситься, все более явственно, слова:
– Ас-сасай! Асс-ни! Сансис! Суассит!
Затем вновь все стало затихать – змеи бесшумно свивались в клубки, переползали от одного яркого пятна, может быть, травинки, а может быть, кома земли, к другому. Вновь во сне Хасиб уже надеялся на то, что все прошло, и тут звучал поистине громовой раскат новой фразы, оглушительно непонятной и все такой же пугающей, и появлялась на этой солнечной поляне с сотнями змей истинная царица этого карнавала красок – ослепительно-алая огромная змея:
– Шуан-сси суас-си, суас-ассат…
Эти звуки все так же иссушали, кажется, и саму душу. Еще миг – и Хасиб готов был упасть лицом в это шипение, шуршание и клокотание смертельно-опасной жизни, чувствуя, что его жизнь закончена и не стоила ни гроша… Он готов был уже расстаться с миром, погрузиться в благословенную, тихую и беспросветную черноту забвения… И в этот миг все заканчивалось.
Нельзя сказать, что пробуждение после такого сна бывало отрадным. Напротив, Хасиб чувствовал себя так, словно его всю ночь били палками мальчишки, которые почему-то рассердились на него сверх всякой меры. Болели и спина, и бока, и лицо, и ноги. А вот руки не болели, но их так сводило, что мальчику приходилось разминать пальцы несколько бесконечно долгих минут, чтобы вновь почувствовать ток крови и отрадную уверенность в движениях.
Увы, этот сон, как и раньше, изматывал, и пусть теперь он был более осмысленным, равно как и ужас, что оставался в душе после пробуждения, но понять, что же его вызвало, было все так же невозможно.
– Надо рассказать учителю, – пробормотал Хасиб, проснувшись в одно нерадостное утро. – Еще одной ночи такого ужаса я не выдержу.
И это было чистой правдой – сердце его быстро и оглушительно громко билось, а ужас, который вызвало зрелище десятков извивающихся смертельно опасных клубков, изгнал из разума все остальные чувства. Но мальчик признался самому себе, что сегодня сон отличался и еще кое-чем. Слова… О, слова, которые раньше жили лишь во сне, теперь пробудились вместе с утром.