— Откуда… откуда мне знать, что ты говоришь правду?
— Хотел бы я тебя убить, то давно бы убил, — дед пожал разновысокими плечами. — К тому же ты всё равно уже умер.
— Да что ты несёшь?! — голос Штефана едва не сорвался на крик, но в этот раз он благоразумно зажал себе рот рукой. В одном старик был прав — люди, пусть и одержимые. были далеко не самым страшным, что можно было повстречать на пустошах. Большую часть тварей не брали ни свинец, ни серебро, ни сталь. Кого-то вроде шогготов можно было ненадолго отпугнуть амулетом Старших богов, который болтался у Штефана на шее, но и он давал лишь временную передышку.
— Ты никогда не думал о том, каково это — умирать, правда? — лихорадочно захрипел старик ему в лицо. — А ведь ты в действительности уже мёртв. Ты всего лишь голем из гниющего мяса, в которого Древние вдохнули подобие жизни. Ты просто падаль, мертвечина, а то, что ты до сих пор ходишь и дышишь, — это всего лишь идиотская шутка Слепого Бога. Ему нравится смотреть на твои мучения…
Штефан вскочил и бросился бежать к машине. Взлетев в кабину, он рванул рычаг и выжал сцепление. Двигатель протестующе взревел, колёса забуксовали, но всё же грузовик постепенно начал набирать скорость. Странный дед продолжал стоять на обочине, потрясая руками и что-то крича, пока он скрылся в темноте. В голове у Штефана эхом отдавались его слова: “Ты уже мёртв”. Парень приложил руку к груди — сердце, хоть и учащённо, но определённо билось. Разве у мёртвых бьётся сердце?
Он гнал грузовик сквозь тьму, не жалея мотора. Руки сжимали руль так крепко, что пальцы сводило болью, но он её не чувствовал. С ревом тяжёлая машина неслась сквозь вечные пепельные сумерки, фары едва освещали дорогу впереди, но Штефан не убирал ногу с педали газа, рискуя сжечь сцепление. Мысли об услышанном настолько занимали разум Штефана, что он управлял машиной автоматически, лишь частью мозга осознавая, где надо свернуть, где заблокировать дифференциалы, а где прибавить оборотов.
…Мы умираем, едва появившись на свет. Наши волосы выпадают, кожа шелушится, а сердце медленно, но верно слабеет с каждым ударом. Когда оно остановится, захлебнувшись кровью, которая больше не циркулирует, когда умирающий от гипоксии мозг вздрогнет в последний раз - тогда человек достигнет вершины своего бытия. Дальше дело за крысами, гулями, личинками мух и жуков-могильщиков. Не стоит воображать, будто ты был какой-то величиной, пока по венам бежала кровь. Всего лишь говорящий и движущийся кусок мяса, злая насмешка богов, в своём бесконечном, ехидном и злобном безумии одаривших тебя самосознанием. Ты разлагающаяся туша, что возомнила себя венцом творения и придумала ложных богов для собственного успокоения. А истинные боги, сотворившие этот мир, те, чьи имена немыслимы и неизрекаемы, лишь насмехались над тобой…
Грузовик сильно тряхнуло на невидимой в темноте выбоине, и Штефан, едва не разбив лицо о руль, пришёл в себя. Он что, уснул?! Волосы на голове встали дыбом, когда он осознал, что это могла быть его последняя в жизни ошибка. Попасть в аварию было не страшно, гораздо хуже было сбиться с пути. Любая попытка отклониться от маршрута и срезать путь могла закончиться совершенно непредсказуемо. Но картина за окном была относительно знакомой — кажется, в прошлом рейсе Штефан уже видел вон те холмы на горизонте, которые когда-то были поросшими лесом, а сейчас на месте деревьев торчали только чёрные обуглившиеся стволы. Несмотря на неприглядность пейзажа, он несколько успокоил Штефана. Значит, три четверти дороги остались позади.
Перед внутренним взором снова встал пугающий танец зрачков в неестественных, прозрачных стариковских глазах. Теперь юноша уже жалел, что пошёл на пламя костра. В самом порыве остановиться и выбраться из относительно безопасной кабины грузовика было что-то самоубийственно-неправильное. Да ещё и этот взгляд… Он зачаровывал, гипнотизировал, утягивал в пучину, из которой не возвращаются.
В тусклом свете фар мелькнула тень, и Штефан, грязно выругавшись, ударил по тормозам. Колёса заблокировались, грузовик пошёл юзом и едва не перевернулся. Сделав пару кульбитов, машина замерла поперёк дороги, и в лобовом стекле показалась жуткая морда — когда-то она напоминала человеческое лицо, но теперь об этом напоминала только форма черепа. Голая кость была покрыта порами, на дне которых что-то поблескивало и переливалось, а в провалах глазниц вращались глаза — те самые прозрачные глаза с разным количеством зрачков, в левом два, в правом — три. Они сплетались в неестественном, пугающем танце, приковывая к себе внимание, подтачивая силу воли, суля желанные и пугающие знания…