—Ты никогда не думал о том, каково это — умирать? — раздалось шипение в голове Штефана. — Всё потому, что ты уже мёртв. Человечество умерло, когда в своём тщеславии преисполнилось мысли о том, что подчинило себе весь мир. Думаешь, страшно погибать в липких объятиях шоггота? Страшно разваливаться на части, когда всё твоё тело покрыто язвами трифочумы? Да, это страшно. Но гораздо страшнее, когда вся твоя жизнь — это тёмная, едва освещённая дорога. Сон разума рождает чудовищ, Штефан. Разум твоей расы давно заснул, и то, что с вами произошло, это лишь закономерный финал. Мы никогда не покидали этот мир, вы просто освободили нас из своих душ. Люди, пресыщенные в своём сибаритстве, сами воплотили в жизнь свои самые ужасные кошмары. И в этот момент ваша история закончилась…
Кошмарный шёпот ввинчивался в уши, звучал прямо в мозгу, и человек страшно закричал. Он кричал, пока плоть сползала с его костей, обнажая багровые мышцы, кричал до тех пор, пока лёгкие и язык не истлели. Спустя несколько мгновений в проржавевшей кабине заброшенного грузовика остался один скелет, в обнажённом черепе которого жили лишь наполненные бесконечной мукой глаза — глаза, ставшие совершенно прозрачными.
Званый ужин
Когда Говард получил приглашение на закрытый рождественский бал Лиги Кинематографистов, его ликованию не было предела. Поправляя в десятый раз перед зеркалом галстук-бабочку, он уже предвкушал блестящие знакомства с голливудской элитой. Наверняка там будут именитые продюсеры — и, возможно, кого-то из них удастся заинтересовать его последним сценарием. Да, он ещё покажет этим зазнайкам из «Юнайтед Пикчерз»! Когда его имя будет греметь на весь мир, когда ему будут вручать «Оскар» за лучший сценарий, он не преминет в прямом эфире едко пройтись по этим богатеньким высокомерным ублюдкам, которые не разглядели его талант!
Такси доставило Говарда прямо к дверям клуба, которые распахнул перед ним вышколенный швейцар в багряной ливрее. Глаза слепил свет огромных хрустальных люстр, потолок украшала затейливая лепнина в виде пляшущих нимф и сатиров, а ноги тонули в густом ворсе восточных ковров. В клубе царила атмосфера праздника — сверкающая публика была разодета столь пышно, что на их фоне Говард в своём строгом, но заурядном смокинге, купленном на последние деньги, выглядел как случайно забредший прохожий — что, в сущности, было недалеко от истины. Мужчины и женщины небрежно фланировали по залу, попивали шампанское и кокетничали друг с другом. Какая-то леди в платье с весьма откровенным декольте окинула Говарда презрительным взором и отвернулась. Он поёжился — чем дальше, тем больше ему казалось, что он ошибся датой или временем. Сверился с приглашением, а затем с часами — всё верно, двадцать пятое декабря, девятнадцать ноль-ноль.
Краем уха Говард подслушал обрывок разговора:
— …представляешь, она заявила мне это прямо в лицо! «Я не могу найти их, мисс Кэмпбелл!». Но ничего, когда я врезала ей по морде пару раз, она сразу всё нашла. Удивительно, не так ли? — темнокожая красотка в облегающем платье язвительно скривилась.
— У тебя могли быть проблемы из-за этой идиотки, — заметил её собеседник, мужчина с зачёсанными набок волосами. — Какой это уже случай у тебя за последний год, третий? Могла бы просто её вышвырнуть, не заплатив.
— Брось, Дейв, — девушка беззаботно хихикнула. — Что они мне сделают, арестуют? Руки коротки! Ну, отправили меня на курсы по управлению гневом, да и только. Можно подумать, я буду туда ходить! Никого не интересуют проблемы прислуги.
— Я предпочитаю действовать в рамках закона. Когда у меня один из слуг разбил тарелку — из итальянского фарфора, между прочим! — я лишил премии не только его, но и всю прислугу. Никакого скандала, зато очень действенно, уж поверь.
— Какой же ты лицемер, Дейв! — расхохоталась мисс Кэмпбелл. — «В рамках закона!». Я могла бы тебе поверить, если бы не знала, что твой кузен — окружной судья, тесть заседает в Конгрессе, а дядя руководит профсоюзом. Все эти законы и писаны твоей семейкой!
Говарду стало мерзко их слушать, и он отошёл в сторону, внутренне кипя от ярости. Вот она, элита общества! Подлецы и моральные уроды, готовые шкуру спустить со своих работников из-за того, что те им недостаточно низко поклонились! Сейчас ему как никогда хотелось плюнуть в рожу каждому из этих напыщенных индюков и клуш.
Словно в подтверждение его мыслей, какой-то мужчина, чьи широченные плечи буквально разрывали его коктейльный смокинг и в котором Говард не без удивления узнал губернатора штата, внезапно заорал на одного из слуг: