— Очнулся, малыш? — проворковала она. — Мы уже заждались.
— Детка, может, развяжешь меня? — Говард собрал в кулак все остатки уверенности в себе, которых у него, распятого голым посреди сотен пристально глазеющих людей, оказалось не так уж и много. — Мы с тобой классно провели время, а все остальные, я уверен, вдоволь посмеялись над провинциальным лопухом…
— Не так быстро, дорогой. Ты у нас сегодня главный гость. Гвоздь программы, — женщина облизала губы, а в её глазах светились похоть и… голод?
— Пошутили и хватит, — голос Говарда дрогнул. — Ну же, отпустите меня.
— Ах, мой милый, милый Говард, — из толпы выступил лысеющий старик с одутловатым от инъекций ботокса лицом, в котором Говард признал одного из ведущих кинокритиков страны. — Боюсь, уже слишком поздно.
— Я никому не расскажу о том, что здесь происходит, клянусь! Я уже всё забыл, ничего не видел, и вообще, меня здесь не было, — с мольбой в голосе зачастил Говард, но старик почти нежно положил ладонь ему на губы.
— Видишь ли, даже если бы ты и рассказал о нас кому-то, тебе бы никто не поверил. Кто ты и кто мы, сравни. Ты — лишь крошечный червячок, ползущий по телу земли. Никто тебя не знает, никому ты не нужен, и полиция будет заниматься твоим исчезновением не больше, чем смертью бездомного бродяги. Такие, как ты, всегда служили ресурсом для нас, расходным материалом. Ваше семя и ваша плоть были залогом нашего успеха, нашего господства. В своей слепоте вы мнили нас пастырями, но мы были волками. Впрочем, утешься, мой мальчик, ведь тебе уготована великая честь, — голос старика экстатически задрожал. — Ты станешь нашей жертвой Вечно Жрущему Во Тьме, Великому Бугг-Шашу!!!
Словно откликаясь на его последние слова, фривольные барельефы на потолке задрожали и осыпались белой пылью, а из-под них полезли, извиваясь, тысячи липких щупалец, усеянных слюнявыми ртами, которые постоянно причмокивали и посвистывали. Обнажённые люди в толпе торжествующе взвыли, и их крик полностью заглушил исторгнутый Говардом вопль ужаса.
— Прими же нашу жертву, о Древний! — взвизгнул старик и впился нечеловечески сильными пальцами в живот беспомощного Говарда, вырывая кусок кровоточащего мяса. — Мы смиренные рабы Твои, Бугг-Шаш! Дай же нам, ничтожным, крупицу могущества Твоего, вложи силу в персты наши и наши чресла! А ты гордись своим финалом, смертный, ибо не каждый из твоего племени удостаивается такой участи!
Щупальца, спустившиеся из-под потолка, вырвали из рук старика кусок мяса и зачавкали им, разбрызгивая повсюду кровь и зловонную слюну. Словно дождавшись сигнала, толпа набросилась на обнажённого Говарда. Чья-то рука с длинными ногтями впилась в его мошонку, кто-то принялся обгладывать пальцы рук, острая боль пронзила лодыжку… Не прекращая кричать, Говард смотрел, как его заживо пожирает беснующаяся толпа, и когда один из безумцев вырвал ему глаза, это было даже по-своему милосердно.
Время Черного козла
— Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка — мрак, — жизнерадостно объявил женский голос из динамика. — Уважаемые пассажиры, нахождение в поезде, следующем во мрак, влечёт адские муки для вашей души согласно действующему законодательству Междумирья.
Мартин вздрогнул и выскочил в захлопывающиеся двери на платформу. Не хватало ещё уехать Ктулху знает куда... Поезд немного постоял у перрона, затем вздохнул тормозами, как будто тоскуя по упущенной душе смертного, и нехотя уполз в черноту тоннеля. За поворотом моргнули тормозные сигналы.
Он поднялся по стоящему эскалатору наверх, привычным движением толкнул дверь с надписью «Вход» и вышел на улицу. В уши ударили привычные звуки поверхности — шорох автомобильных шин, гудение проводов, отдалённые крики на Лобном месте. «Сегодня четверг, день Подношения», — мимоходом подумал Мартин. Откуда-то тянуло горелым — кажется, патруль поймал очередную мавку. Город жил своей обычной жизнью.
Натянув капюшон пониже, Мартин пошёл по узким улочкам, уводившим его от центра с его фешенебельными многоэтажками, к старым кварталам с покосившимися домиками конца позапрошлого столетия. Это был настоящий лабиринт проулков и подворотен, сплетающихся в сеть, где легко мог заплутать посторонний, но только не выросший в этих закоулках Мартин. Он шёл быстрым шагом, слегка прихрамывая на левую ногу, где не хватало нескольких пальцев, отнятых — нет, не отнятых, а добровольно пожертвованных — в рамках ежеквартального Большого Шабаша. Ему, как художнику, сделали послабление, оставив все пальцы на руках и позволив заменить их пальцами ног. Помнится, после этого его соседка, тётка Ванда, долго с ненавистью плевалась Мартину вслед — она, прачка по профессии, пожертвовала тогда мизинец и безымянный палец с левой руки, в порядке общей нормы. А он, Мартин, разве виноват в том, что Власти рассудили именно так, а не иначе? Им, сверху, явно виднее, кому как сподручнее работать. Надо сказать, что Ванде повезло ещё — старик Якуб по указанию Властей добровольно пожертвовал рукой по локоть. Он-то пенсионер, на что ему рука? Так и сам Якуб говаривал, поглаживая свой обрубок, и в глазах его светилось искреннее, неподдельное уважение к Властям. Сколько эта рука в своё время сделала, эхма! В годы войны Якуб — тогда ещё не старик, а крепкий парень, завидный жених — работал в оборонке, на производстве боеприпасов, и этой самой рукой управлял станком. А теперь эта рука послужила добровольной жертвой Древним. Вот и хорошо, вот и чудно, пусть она нашим благодетелям дальше служит, — так бормотал старик Якуб.