— Мартин! — окликнул его кто-то из-за забора. — Где тебя мавки носють, паскудника?!
— Здесь я, дядька Золтан, — крикнул в ответ Мартин. — Простите, маленько в поезде задремал, чуть во мрак не уехал.
— Вот же ж бестолочь колченогая! — принялся ругаться дядька Золтан, одноглазый хозяин сарайчика, где Мартин держал мастерскую. — Я те скок разов говорил не дрыхнуть в метре?! Вот заедешь однажды куда Макар телят не гонял, што я делать буду? Кто мне, старику, аренду за енту халупу платить будет?! Окромя тебя, богомаза, она никому не сдалась. Што ж мне, с голодухи помирать, коли ты сгинешь?
— Не ругайся, дядьЗолтан, — Мартин примирительно улыбнулся. — Скажи лучше, Болеслав пришёл?
— Тута ужо, пострелёнок твой, — остывая, пробурчал старик. — Минут уж двадцать как околачивается под дверью. А ежели будет впредь так на мою грушу коситься, я ему в задницу солью шмальну, так и передай!
Ухмыльнувшись, Мартин толкнул скрипнувшую дверь мастерской. И он, и дядька Золтан прекрасно понимали, что угроза эта пустая — иметь всякое оружие людям строжайше воспрещалось под угрозой полного уничтожения тела и развоплощения души. А наполовину усохшая груша, которую так ревностно оберегал старый Золтан, даже в свои лучшие времена давала такие кислые дички, что их использовали вместо лимонов, совсем исчезнувших из магазинов после перевода экономики на суверенные рельсы.
Вслед за Мартином в полумрак мастерской прошмыгнул Болеслав, его подмастерье — щуплый рыжеволосый мальчишка с заячьей губой. Сколько ему было лет, не помнила даже родная мать Болека. Впрочем, она вообще не особо интересовалась сыном, проводя свои дни в аудионаркотическом забытье. Молчаливый, затравленный за свою внешность дворовыми ребятишками, Болек чувствовал себя комфортно только в обществе Мартина, среди красок и растворителей. Именно Мартин заприметил в затюканном пацанёнке художественный талант, когда увидел, как он рисовал куском угля на стене ту самую злополучную грушу, простиравшую свои корявые ветви над заросшим палисадником.
— Привет, Болек, — потрепал парня по вихрастой голове Мартин, снимая куртку и натягивая вместо неё видавший виды синий блузон, весь в пятнах краски.
— Здрасте, дядьМартин, — парнишка уже успел надеть передник, бывший ему почти до пят. — Что сегодня делать будем?
— Сегодня нам надо закончить работу для храма Прави Чудотворной. Обязательно сегодня, мне настоятель уже всю душу вымотал, шоггот его задери, — пока Мартин говорил, он быстро, не глядя, растирал в ступке пигменты, время от времени пробуя их между пальцев. — Так что работаем в темпе... Подай масло, пожалуйста.
Замешав в пигмент масло, Мартин критически оглядел дело своих рук — нет ли где-то пузырьков воздуха или комочков пигмента. Удовлетворённо кивнув, он окликнул Болека:
— Я пока поработаю, а ты посмотри, как там вчерашние краски поживают. Помнишь, белила и изумрудная зелень? Если будет слишком жидко, то добавь сухой краски.
Мотнув головой, паренёк скрылся за ширмой, где Мартин хранил краски и химикаты. Художник, тем временем, принялся наносить широкие мазки на стоящую перед ним картину. На картине был изображён мужчина с вьющимися золотыми волосами, над которыми разливалось неземное сияние. Карие глаза смотрели кротко и в то же время сурово, а в руках мужчина сжимал меч и кубок. «Меч, чтобы карать неверных, и чаша с вином для утешения праведников», — припомнил Мартин полузабытые слова из школьного учебника по естествознанию. По краям картины стояли облаченные в белое безликие фигуры с крыльями — каждая держала в одной руке тяжёлое копьё, а другой опиралась на высокий башенный щит. Сначала Мартин хотел нарисовать им лица, но настоятелю настолько понравилась мысль о том, что небесное правосудие безлико, что он приказал оставить всё как есть. Мартин в ответ на это только пожал плечами — ему всё равно, рисовать или не рисовать, если это никак не скажется на оплате. Аванса, который выделил старый жмот, едва хватило на все необходимые краски, хотя заказ был государственным, а Власти никогда не скаредничали, когда дело касалось религии.