Какое-то время ели в молчании. Когда бутерброды закончились и настал черёд десерта в виде яблок, дверь скрипнула и в мастерскую бочком протиснулся Золтан.
— Трапезничаете, хлопцы? Эт дело хорошее, — старик с кряхтением присел на один из пустых деревянных ящиков, которые заменяли в мастерской стулья. — Хлеб да сыр — всему голова. К ним бы ещё мясца, правда…
— Мясо нынче недёшево, деда, — с набитым ртом произнёс Болек, желая поддержать беседу.
— А ну цыц, пострелёнок! — цыкнул Золтан на мальчика. — Не встревай, коли взрослые разговаривают!
— Мальчонка дело говорит, — вступился за воспитанника Мартин. — Мясо теперь не каждый день на столе видим, что есть, то есть.
— Эх-ма, ну это точно, — тяжело вздохнул старик. — Но зато своё, родное! Натуральное! Не заграничное, сплошь напичканное энтими, как их там… антибиётиками, во!
— А когда я ребёнком был, так у нас почти каждый день были и мясо, и колбаса, и сосиски… — мечтательно произнёс Мартин, отряхивая с колен крошки.
— То разве мясо?! — с презрением отмахнулся старик. — На вкус как туалетная бумага было, а стоило не дешевле, чем нонича.
— …И сыра раньше было в изобилии, да ещё всякого разного. И с крупными дырками, и с маленькими дырочками, и твёрдый, и полутвёрдый, и совсем мягкий, такой, что во рту таял, — ударился в воспоминания художник. — С травами, с орехами, с грибами, копчёный и обычный… А сейчас какой сыр не возьмёшь, так он как подсоленная резина на вкус.
— Ты тут это… контру не разводи! — погрозил Мартину пальцем старик. Затем, оглянувшись, наклонился поближе, и прошептал: — Сыр-то, сейчас, конечно дерьмо редкостное, согласен, да и без мяса туго… — Потом продолжил уже в полный голос: — Зато сыр у нас тоже свой, отечественный! Так что пусть утрутся, буржуи клятые, мы и без ихних подачек проживём. Слава Древним, не голодаем, живём — не тужим, а контрабанду энту мы танками давили, и впредь давить будем!
— Ты чего пришёл-то, дядьЗолтан? — спросил Мартин, усмехаясь украдкой.
— Дык, это… Попросить тебя хотел на рынок со мной сходить… Не ровен час, обдурят меня, старого… — отвёл взгляд старик. Как он не пытался молодиться, как не петушился, всячески демонстрируя обратное, а годы всё же брали своё. — Заодно я внучке гостинец какой куплю, у неё как раз завтра День рождения будет.
— Ладно, дядька Золтан, сходим, — хлопнул его по плечу Мартин. — Заодно я и воздухом подышу, что-то у меня от запаха здесь голова трещит. Справишься сам, Болек? — художник испытующе взглянул на подмастерья. Не веря своему счастью, мальчик засуетился:
— Я… да… я… конечно, дядьМартин, не сумлевайся! Ты только скажи, что сделать, я всё сделаю в лучшем виде!
— Да тут работы всего ничего осталось, — Мартин подошёл к мольберту. — Светотень сделать от крыльев и от нимба, ну и по мелочи пару мазков ещё. Видишь, где?..
— Вот тут, тут и здесь, — шмыгнул носом Болек, указывая пальцем с обгрызенным ногтем на картину. — ДядьМартин, а может ещё блеск от лезвия меча сделать? Ну тово… штоб красивше было… А?
— Смекаешь, молодец, — поощрительно улыбнулся Мартин. — Работай. Если успеешь до того, как я обернусь, принесу тебе гостинец. Хочешь яблоко? Хорошее, настоящее, не кисличку?
— Да!!! — у Болека загорелись глаза. Яблоки пацан любил, пожалуй, почти так же сильно, как живопись. Откуда взялась эта необъяснимая страсть, Мартин никак не мог взять в толк. Прочим его ровесникам тянучки подавай да жвачку с переводными картинками, а этот готов душу продать за обыкновенные яблоки.
— Ну вот и договорились. Пойдём, дядька Золтан?..
Их путь к колхозному рынку, где можно было купить не только местные продукты, но, если иметь определённые знакомства и деньги, и заграничные деликатесы, пролегал через площадь, окружённую со всех сторон панельными многоэтажками. В центре площади, посреди дощатого помоста, окруженного толпой, возвышались два деревянных столба, увенчанных многоглазыми козлиными головами. Между столбов свисал привязанный за руки бессознательный мужчина, совершенно обнажённый. Всё его тело покрывали порезы и следы от ударов плетью. Мужчину методично насиловал культист в маске; из разорванной промежности жертвы медленно капала кровь. Поймав взгляд Золтана, он неприятно улыбнулся, и медленно, напоказ, облизал губы. Дядька Золтан выругался и отвернулся:
— Нелюди сраные, разорви их Дагон! Этим малахольным всё равно, кого ебать — бабу, мужика ли, али дитё, — старик сплюнул. — Они и своего козла, поди, готовы под хвост оприходовать...
— Тихо ты! — прошипел Мартин, безо всякого почтения к возрасту хватая старика под руку и оттаскивая подальше от помоста, чтобы никто не услышал. — Договоришься, старый, и угодишь в лагерь по статье за богохульство. А если попадёшься патрульной дружине, те и вовсе кинут тебя в круг, да сожгут. А сами скажут, что это особо хитрая навь попалась, такая, что даже пахла человеком.