Теперь я мог исследовать эту загадочную пещеру. Не колеблясь более ни мгновения, я заплыл в её устье и далее следовал причудливым изгибам русла подземной реки, гадая, где же она заканчивается.
Постепенно уровень воды начал спадать; вот уже мои ноги коснулись дна, и я вышел из пещеры с другой её стороны. С удивлением я понял, что моё тело вновь стало детским. Исчезла тупая боль в позвоночнике — результат многочасовых бдений за столом, прекратило стрелять в колене, и все члены двигались гораздо свободнее. Я даже попрыгал на месте, исполнив что-то вроде небольшого танца, настолько радостно было ощущать себя вновь здоровым и сильным, и лишь потом огляделся по сторонам.
Моему взгляду предстала окружённая пологими холмами долина, сплошь поросшая густой изумрудной травой. В дальнем конце долины поднимался дымок, там угадывалось селение. Не сомневаясь ни секунды, я пошёл в том направлении; в душе моей царили глубочайшие безмятежность и умиротворение, каковых я не испытывал с самого глубокого детства.
Селение оказалось довольно большим городом, который, к моему удивлению, не был окружён ни стенами, ни рвами для защиты от нападения. Лишь только я ступил на вымощенную камнями мостовую, ко мне подошёл мужчина, одетый в свободную тогу, и спросил:
— Откуда ты, мальчик?
Не зная, что ему ответить, я молча пожал плечами, глядя ему в глаза. Мужчина, представившийся именем Ирнорун, улыбнулся, взял меня за руку и отвёл к себе домой. Жил он, как и все прочие обитатели этого города, в весьма аскетичном доме, где всё убранство было создано из дерева. Несмотря на аскетичность обстановки, предметы повседневного обихода были необычайно удобными, а украшения в интерьере ласкали взгляд той простой, чётко выверенной красотой, которая присуща античным храмам.
В доме, кроме моего приёмного отца, жила его супруга Нитта, и их дети — старшая дочь, Уна, с фиалковыми глазами и волосами цвета едва созревшего персика, и младший сын, синекудрый мальчик по имени Алис. Все они приняли меня, как родного, будто я всегда жил с ними, а не вышел из загадочной пещеры. Отец мой — именно так я его буду называть, ибо он стал мне настоящим отцом, в отличие от отца земного, который бросил мою мать, едва узнав о её беременности — итак, отец мой был гончаром, а мать присматривала за скотом, будучи для животных одновременно доктором, пастушкой и знахаркой, отшёптывающей различные хвори. В этом удивительном городе, который местные жители называли Ниром, почти повсеместно царило молчание; тишина нарушалась только звуками окружающей природы да средств труда — жужжанием веретена, размеренным стуком плотницкого топора да звоном кузнечного молота о наковальню. Если человек испытывал потребность в словесном общении, он прикалывал на свою тогу зелёную ленточку, после чего шёл в зал собраний, где непременно находил себе собеседника по душам. Я же, уставший от бесконечного шума и суеты реального мира, наслаждался тишиной и незамысловатым бытом этого поселения.
Шли годы, я рос и мужал, и когда мне исполнилось шестнадцать лет, настала пора учиться одному из ремёсел. К тому времени я уже не раз видел, как мой отец работает за гончарным кругом, когда из-под его рук выходят миски, горшки и прочая кухонная утварь. Поэтому когда я впервые поставил ноги на педаль и коснулся руками сырой, холодной глины, я сразу почувствовал некий душевный подъём. Терпеливо и с любовью Ирнорун обучал меня, и спустя два года я стал самостоятельным мастером, что работал отдельно.
Мои брат и сестра также росли, и в предназначенное ему время Алис пошёл по стопам своей матери, приглядывая и выпасая скот, а Уна, став к тому времени прекрасной юной девушкой, занялась ткачеством. Я украдкой любовался её профилем, когда она сидела за станком, слегка покачивая головой в такт движению челнока. Когда Уна отрывала взгляд от работы, чтобы мимоходом улыбнуться мне, я краснел и отводил глаза, страшась и одновременно желая того, чтобы она разгадала мои мысли, посвящённые ей.