Однажды, когда я работал, сидя на улице под соломенным навесом, а под руками у меня, словно сам собой, формировался изящный кувшин, я услышал тихую песню. Она доносилась будто издалека, и как же я был поражён, когда понял, что эту песню пел я сам! Впервые за многие годы мелодия отразилась от стен Нира, и прохожие начали останавливаться, с удивлением и радостными улыбками глядя на меня. Ободрённый их вниманием, я продолжал напевать и работать. Моя песнь звучала как заклинание на незнакомом языке, и на стенках кувшина сами собой стали появляться изящные узоры. Горлышко его перевила виноградная лоза, а у основания созрели жёлуди и распустились дубовые листья. Всё больше горожан собиралось у моего навеса, в тишине прислушиваясь к мелодии и словам песни, которых я не понимал, но которые лились так свободно, словно я пел на своём родном языке. Подняв голову от работы, я увидел устремленных на меня взгляд широко раскрытых лиловых глаз. То была Уна, моя сестра! Румянец играл на её щеках, и я, увидев это, тоже вспыхнул и опустил взгляд как можно ниже. Она была прекрасна настолько, что ни в одном человеческом языке нет таких слов, чтобы описать это. Моё дыхание перехватило, песнь замолкла, а когда я снова осмелился посмотреть в ту сторону, где она стояла, там уже никого не было. Ласково улыбаясь мне, люди расходились по своим делам. Но с тех пор всегда отвлекались послушать мой голос, когда я ставил ногу на педаль станка, верша магию глины и скрепляя её мелодией своего сердца.
В один из дней, когда я был дома, Ирнорун подошёл ко мне и сказал:
— Твоя судьба зовёт тебя дальше, сынок. Я видел, что путь твой лежит далеко за реку Скай, где высятся дивные города с куполами из золота и халцедона. Там ты сможешь обрести своё истинное предназначение.
Я крепко обнял своих приёмных родителей, Алиса и Уну (когда её волосы коснулись моей щеки, я испытал почти религиозный трепет и едва нашёл в себе силы отстраниться), взял мандолину с серебряными струнами, которую преподнесли мне на прощание жители Нира, и с грустью в сердце, но спокойствием в душе зашагал в глубь зелёной долины, туда, где на небосклоне солнце сияло расплавленной медью. В ушах у меня звучали и радостно волновали сказанные на прощание слова Уны:
— Где бы ты ни был и куда ни шёл, мы всегда будем любить тебя. Твоя сила — в твоей природе, в настоящем тебе.
Итак, с благословением близких и мандолиной за плечами я отправился за горизонт, навстречу новым людям и впечатлениям. На ночь я останавливался в небольших деревеньках, которыми изобиловала долина, а если до наступления темноты не успевал добраться до человеческого жилья, то обустраивался на ночлег прямо под открытым небом — благо, погода позволяла спать, даже не разводя на ночь костёр. В деревнях я платил за ночлег тем, что устраивал для их жителей небольшие концерты, аккомпанируя себе на мандолине. Они охотно слушали мои непритязательные песни, слова которых сами приходили мне на ум, и иногда мне даже перепадало несколько мелких монет. Сперва я стеснялся брать деньги, но однажды во время одного из моих выступлений мне словно кто-то тихо шепнул на ухо: «Принимай любые дары с благодарностью, ибо каждый из дарителей отдаёт тебе то, что ценно для него самого».
Сам не ведая, я обзавёлся некоторой славой, и в селениях, которые я посещал, меня часто уже ждали, и сразу просили сыграть им определённые песни. Я никогда не отказывал просителям. Пока я пел, аккомпанируя себе, поведение моих слушателей менялось. Деревенские забияки вдруг прекращали шуметь и затихали, на усталых лицах работяг разглаживались морщины, а женщины украдкой вытирали выступающие слёзы. Такие метаморфозы меня неизменно удивляли, и дивиться им я не переставал до самого конца. Вместе с тем я ощущал, что становлюсь счастливее от того, что моя музыка так влияет на слушателей. Я передавал им свои чувства, принимал в ответ их эмоции, и от этого двухстороннего обмена моя мандолина пела ещё звонче.
Так проходили недели и месяцы. К осени я вышел на побережье величественой реки Скай, извилистое тело которой питало всю долину Мнар, из которой я пришёл. На другой стороне реки, на холме, высился увитый плющом каменный храм, а его окружали аккуратные дома с островерхими крышами и нависающими над извилистыми брусчатыми улочками вторыми этажами. То был Ультар, священный Город Кошек, который дышал покоем и умиротворением. Когда я миновал городские ворота, меня тотчас встретила целая стая разномастных котов и кошек — и они совсем не походили на привычных нам земных бродяжек, о нет! Их холёная шерсть отливала здоровым блеском и, казалось, была уложена волосок к волоску, будто все они ежедневно посещали цирюльника. От стаи отделился её вожак — самый крупный кот с шерстью цвета живого огня, и деликатно обнюхал меня, обойдя по кругу. Затем он задрал голову и посмотрел мне в лицо внимательным, почти человеческим, взором. Очевидно, решив, что я не представляю угрозы для их четырёхлапого племени, вожак слегка, как бы мимоходом, коснулся боком моей ноги, а затем величественно удалился в лабиринт улиц и проулков, уводя за собой своих соплеменников. Зная о независимости всей кошачьей породы и о том, как здешних кошек почитают местные жители, я решил, что прикосновение их патриарха к моей ноге было добрым предзнаменованием. Ведь кошка нипочём не подойдёт близко к человеку, который внушает ей недоверие, а уж тем более, если это кошка Ультара.