Между тем служитель поднёс консулу извлечённые внутренности убитого животного. Внимательно осмотрев их, Цицерон провозгласил, что боги благоприятствуют собранию и можно начать обсуждение вопроса. Беседа сенаторов прекратилась.
Римский сенат в это время состоял приблизительно из шестисот знатных людей, занимавших в прошлом высшие должности в государстве. Здесь заседали и отбывшие свой срок консулы (консуляры), а также бывшие преторы и квесторы — казначеи.
Занимать должность консула в Риме мог только человек, уже прошедший предшествующую, менее важную должность, то есть уже вошедший в состав сената. Так как по обычаю выборы производились заблаговременно, осенью, то в конце года, перед 1 января, в сенате находились не только консулы этого года, но и консулы, уже выбранные на следующий год. Собеседник Катона Силан был как раз таким вновь избранным консулом.
Мнение будущих консулов было принято спрашивать первым. Затем выступали по старшинству занимаемых должностей. — Децим Юний Силан, говори! — провозгласил Цицерон. Силан поднялся с места и, держа в руках навощённую дощечку с заранее написанной речью, скороговоркой зачитал своё предложение: учитывая тяжесть преступления заговорщиков, их следует отвести в тюрьму и применить к ним высшую кару.
Второй вновь избранный консул — Мурена, вызванный Цицероном, даже не встал с места. Это означало, что он полностью присоединяется к прочитанному предложению. Так же делали все остальные сенаторы, имена которых выкликал Цицерон. Мнение сената казалось единодушным.
Так как других предложений не вносили. Цицерон перестал уже выкликать имена сенаторов и хотел приступить к голосованию, как вдруг с одной из задних скамей раздался голос: «Консул, спроси!» Со скамьи поднялся сухощавый, высокого роста, стройный сенатор с резкими чертами лица, выражавшими насторожённость и хитрость. Это был недавно избранный претором Гай Юлий Цезарь, о котором так много говорили Катон и Силан. Желание его выступить было столь неожиданно, что лёгкий шум, стоявший в храме во время опроса, моментально умолк.
Цезарь осторожно, одним пальцем, почесал голову, стараясь не испортить тщательно уложенной модной причёски.
— Я убеждён, — заговорил он, — что речь Силана продиктована его любовью к родине. Но его предложение кажется мне не то чтобы жестоким, потому что ничто не может быть слишком жестоким по отношению к этим презренным людям, но совершенно чуждым старинным обычаям нашего государства. Несмотря на преступность их замыслов, нам нет основания бояться их сейчас, когда вся республика поднялась против Каталины, и мы не должны нарушать законов, унаследованных нами от предков. Однажды нарушив эти законы, мы и в дальнейшем не сумеем сохранить их неприкосновенность. Ведь эти старинные законы запрещают должностным лицам и сенату казнить римских граждан или даже подвергать их телесным наказаниям. Осуждённые имеют право обратиться к народному собранию, а я думаю, что ни консул, да и никто из нас не захочет, чтобы этот вопрос был вынесен за стены сената и решался на площадях Рима.
Возмущённый ропот присутствующих пронесся по залу при последних словах оратора. Цицерон беспокойно заёрзал на месте и, наклонясь к одному из сенаторов, гневно прошептал: «Он ещё осмеливается, кажется, нам угрожать!»
Цезарь переждал, пока утихнет шум, осторожно поправил рукой причёску и, спокойно глядя на Цицерона, продолжал:
— Нельзя также забывать о нашем достойном консуле. Если в его правление будут незаконно казнены римские граждане, его смогут потом привлечь к суду и обвинить в высокомерии и жестокости, и неизвестно ещё, под какое наказание мы можем подвести его нашим сегодняшним решением. Вот почему я советую не предпринимать ничего такого, чего нельзя было бы исправить. Я предлагаю в наказание передать всё имущество заговорщиков государству, а их самих держать в заключении.
Едва Цезарь кончил свою речь, Силан вскочил с места и потребовал слова. Он сообразил, что неверно оценил положение и что влиятельные люди не хотят осуждения заговорщиков.
— Меня неправильно поняли, — закричал он, — говоря о высшей каре, я и имел в виду заключение! Что может быть страшнее для римского гражданина!
Услышав эти слова, Катон молча встал и решительным шагом направился к креслу Цицерона. На лице консула выражалась полная растерянность. Катон наклонился к нему и что — то зашептал. Цицерон отрицательно качал головой.
— Не может быть, — тихо отвечал он, — Цезарь — просто противник смертной казни. Когда я смотрю на этого франта с его тщательно уложенными волосами, так что и голову он почёсывает только одним пальцем, чтобы не растрепать причёску, я не верю, что этот человек замышляет уничтожить республику.
— А чего же ради, думаешь ты, — уже громко возразил Катон, — произнёс он эту речь? Он не хочет терять своих сторонников, из народа, которые ещё и сейчас расположены к заговорщикам за то, что те обещали отменить долги. А зачем ему нужен народ? Конечно, чтобы захватить власть. Ты, консул, должен защищать республику. Заговорщики должны быть казнены!
Цицерон неохотно поднялся с места.
— Отцы сенаторы, — начал он, — я считаю неправильным говорить о моей безопасности, когда речь идёт о безопасности государства. Пусть я пострадаю в будущем, но отечество будет спасено. Да и будет ли нарушением древних законов, если мы казним врагов государства? Став врагами римского государства, они тем самым перестали быть римскими гражданами. Что же касается предложения Цезаря, то оно мне кажется чрезмерно жестоким. Не удивляйтесь, отцы сенаторы! Смерть не является карой. Она — закон природы, и мужественные люди встречают её даже охотно, Напротив, заключение, и тем более пожизненное, которое в сущности и предлагает Цезарь, придумано как самое крайнее наказание за ужасную вину. Мне кажется, что решение, первоначально предложенное Силаном, даже более милосердно, чем то, которое предложил нам Цезарь.
Силан (место рядом с которым пустовало после ухода Катона), не выдержав, нагнулся к сидящему впереди сенатору и возмущённо прошептал: «Какое лицемерие! Цицерон рекомендует смертную казнь якобы для того, чтобы смягчить участь осуждённых! Его речь, несмотря на весь его ораторский талант, едва ли кого — нибудь убедит».
Спор в сенате становился всё ожесточённее. Сенаторы один за другим просили слова. Одни поддерживали Цезаря, другие Цицерона. Очередь выступать дошла и до Катона. Речь его была лишена ораторских красот, но убеждала страстностью и уверенностью в своей правоте.
— Меня поражает, — воскликнул он, — что предшествующие ораторы говорили здесь о милосердии и жестокости. Не о наказаниях, а о безопасности республики надо сейчас говорить! Цезарь уверял, что сейчас нам не грозит никакая опасность. Тем больше оснований остерегаться, если такой хитрый человек, как Цезарь, старается убедить всех, что бояться нечего. Данный момент требует, чтобы мы немедленно уничтожили злодеев. В наше тревожное время нельзя быть уверенным, что преступники не будут освобождены из — под стражи. Может быть уже сейчас составлен заговор с целью освободить их. Чем большую твёрдость мы проявим, тем скорее государство избавится от грозящей ему опасности. Необходимо применить к преступникам смертную казнь по обычаям предков.
Речь Катона воодушевила сенаторов. Старики превозносили его непреклонность и твёрдость духа. Желающих высказаться больше не нашлось. Приступили к голосованию. Консул предложил всем сенаторам расступиться. Поддерживающим Катона надо было перейти туда, где сидел Катон, и занять место на скамьях справа от широкого прохода. Сторонники предложения Цезаря вместе с ним остались на скамьях слева. Их было немного. Решение о смертной казни заговорщиков было принято.
Всё ещё бледный, испуганный бесповоротностью принятого решения, Цицерон провозгласил конец заседания:
— Отцы сенаторы, мы вас больше не удерживаем.
Толпа сенаторов хлынула к выходу. Впереди шёл Цезарь с кучкой своих друзей.
Обращаясь к одному из них, он негромко говорил:
— Жаль бедняг, но они виноваты сами. Каталина на этот раз будет разбит окончательно. Его плохо вооружённые крестьяне не устоят против легионов Рима. Он взялся за дело не с того конца. Захватить власть сможет только человек, опирающийся на армию.