В результате подобных наущений хетты и вавилоняне около 1250 г. до н. э. действительно провели успешную войну против ассирийцев; вавилоняне вернули себе долину Среднего Евфрата и установили там прямой территориальный контакт с хеттами. Вскоре хеттское вторжение помогло другому вавилонскому царю, свергнутому было узурпатором, возвратить престол. Новый ассирийский царь Тукульти-Нинурта I разгромил очередного касситского царя Каштилиаша IV, увел его в плен в железном ошейнике и смог на время вообще аннексировать Вавилонию (ок. 1228–1212 гг. до н. э.). Однако ассирийцы были изгнаны оттуда еще при его жизни, и в начале XII в. до н. э. при вавилонском царе Ададшумуцуре происходит кратковременное возрождение касситского могущества; под влияние его подпадает и сама Ассирия. Вся эта череда событий ярко показывает то, до какой степени бурной оказывалась судьба Касситской Вавилонии в последний период ее истории.
Неожиданный и смертельный удар Касситской Вавилонии нанесли (как и III династии Ура!) эламиты. Во второй четверти XII в. до н. э. они совершили несколько опустошительных походов на Месопотамию и около 1150 г. до н. э. полностью оккупировали Вавилонию. Ее города и храмы были разграблены, а последнего касситского царя вместе с его знатью победители угнали в Элам в плен. Казалось, что многовековая история Вавилонского царства завершилась эламским завоеванием.
Мировоззрение и культура Древней Месопотамии
Перед тем как повести речь о месопотамской культуре, нам придется обратиться к достаточно пространному описанию духовного облика, т. е. мышления и ценностей людей древнего Ближнего Востока, в чье цивилизационное «поле» входила Месопотамия. Это необходимо сделать еще и потому, что расхожие представления о нравах и мировоззрении тех времен, обычно знакомые читателю, с нашей точки зрения, являются во многом ошибочными.
К числу таких распространенных ошибок или упрощений можно отнести представления о восточном неограниченном деспотизме; об иррациональной основе мифологии и ритуала; о том, что они опирались на прямую веру; о том, что мышление древнего человека носило иной характер, чем у современного; о том, что государственность и богопочитание Древнего Востока подавляли человеческую личность; о том, что и само личное сознание толком еще не выделилось тогда из коллективного, так что люди преклонялись перед богами, обществом и властью как самодовлеющими началами, имеющими априорный, безусловный приоритет перед людьми как личностями, их жизнью и потребностями.
Нередко считают, что авторитет иерархии богов или властителей был на Древнем Востоке абсолютным и изначальным, а не условным, сознательно возводящимся (с санкции и по убеждению самого общества!) к потребностям и желаниям его членов, как это происходит в рамках современной либерально-персоналистской культуры, где существование и авторитет государства обосновывается и оправдывается тем, как оно обеспечивает нужды составляющих его людей. В действительности при выработке всех этих представлений, особенно типичных для популярной и общей культурологической литературы, некоторые внешние отличия древневосточного менталитета от привычных нам норм и навыков современности принимаются за отличия сущностные.
Магико-мифологическая картина мира и ее основы
Сегодняшняя наука рассматривает в качестве опыта, по которому можно судить о мире, лишь так называемый «объективный» эмпирический опыт, даваемый нам органами чувств. Только на основании логического анализа такого опыта выносятся суждения, причем истинность их считается лишь относительной, т. е. не безоговорочной: всегда допускается, что в них может содержаться доля ошибки (даже если об этом пока ничего не говорит, и на практике эта возможность во внимание не принимается). Иными словами, для научного мышления нет догм (абсолютных истин), а мерой относительной истинности всякого суждения считается его доказательность, т. е. опора на опыт и его логическую обработку.
На самом деле, в древности придерживались такого же «естественнонаучного» и «релятивистского», «адогматического» подхода, но границы «объективного опыта» проводили совсем не так, как мы. Их критерий «объективного восприятия» можно сформулировать примерно так: «Если некое ощущение является плодом осознаваемого усилия моего ума, воли и воображения, то я не могу доверять ему и рассматривать его как репрезентативный опыт: это мое собственное порождение. Однако если некое устойчивое ощущение пришло ко мне помимо и независимо от усилия моего разума и воли, то оно, конечно, принадлежит к „объективному“ опыту, я могу по нему прямо судить об объективной, „внешней“ реальности, ибо раз я сам не порождал его, то откуда оно могло прийти еще, как не из этой реальности?».