Именно поэтому так называемые «религиозные» концепции древности обнаруживают исключительную текучесть, гибкость и изменчивость в ходе своего развития — ведь догм, ограничивающих и фиксирующих это развитие, не существует. А ведь без этого «горючего» функционирование иррационального мировоззрения, как показывает практика мировых религий, совершенно невозможно. Общеизвестна и так называемая «веротерпимость» древности, исчезнувшая к Средневековью с распространением догматических религий откровения.
Различные, зачастую противоречащие друг другу религиозно-мифологические концепции сосуществовали в пределах одной и той же древней культуры, пользуясь принципиальной взаимной терпимостью; на своей абсолютной правоте не настаивала ни одна из них, и ни одна не объявлялась «ересью» или «ложной верой» ни адептами других концепций, ни государством. Иными словами, носители этих концепций относились друг к другу точно так же, как в современном мире относятся друг к другу сторонники конкурирующих естественнонаучных теорий, а не так, как приверженцы разных религий. Как все это было бы возможно, будь мировоззрение древности основано на «вере»?
Рациональная природа древней картины мира
В действительности при объяснении взглядов и представлений людей древности нет необходимости прибегать к теории о некоем особом типе мышления. Иначе говоря, древним людям ничего не оставалось, как самым логичным и рациональным образом расценивать свои яркие эмоционально-ассоциативные впечатления в качестве объективного опыта по главному критерию такового — независимости соответствующих впечатлений от сознательной воли воспринимающего субъекта. Соответственно, человек древности и строил свою картину мира на интерпретации такого «опыта», причем изучал его точно таким же аналитически сопоставительным, логико-эмпирическим путем, как современный физик — показания своих приборов. В итоге, полагая, что изучает внешний мир, человек архаики на деле изучал автономную часть внутреннего.
От современной науки магико-мифологическое знание отличается лишь границами выделения объективного опыта; критерии же этого выделения (т. е. саму суть опыта) они понимают совершенно одинаково. С точки зрения обеих, опыт не должен зависеть от индивидуального субъективного мира наблюдателя; тогда его остается интерпретировать как прямое отражение внешнего, наблюдаемого мира, который мы и хотим изучать. Древность лишь приписала это важнейшее свойство настоящего опыта (относительную независимость от наблюдателя) тем ощущениям, которые его на деле не имеют.
Это, кстати, было важнейшей причиной невероятно низкой скорости технического прогресса в древности. Изобретатель нашего времени посвящает свои усилия созданию новых устройств и технологий; изобретатель древности, по интеллекту ничем не уступавший современному, сосредотачивался на разработке и применении молитв и заклинаний, полагая, что это куда более многообещающий способ получить все, что нужно людям.
Человеческая личность на древнем Ближнем Востоке
Еще одним неожиданным для многих свойством древневосточного менталитета было то, что он, при всей роли коллектива в общественной жизни, с самого начала оказывается сугубо личностным. Нередко считают, что выделение личного сознания (в том числе этического) из коллективного было довольно поздним процессом, развернувшимся лишь в так называемое «осевое время» (середина I тысячелетия до н. э. и несколько последующих столетий). Согласиться с этим трудно. Достаточно вспомнить о том, какую экстраординарную роль для человека древности играет его имя — главный оплот личной идентификации вообще! В текстах самых разных эпох восточной древности: от «Эпоса о Гильгамеше», «Диалога господина и раба» и шумеро-аккадских пословиц в Вавилонии до важнейшего брахманского трактата «Законы Ману» в Индии и даже сочинений раннего конфуцианца Сюнь-цзы в Китае — человеческий мир рисуется в первую очередь как мир отдельных людей, делающих индивидуальный выбор (и по отношению к социуму, и по отношению к богам, и по отношению к другим личностям).
Как видно из письменных источников, общество на Древнем Востоке, хотя и имеет высший авторитет по отношению к любой личности, обосновывает этот авторитет только тем, что обеспечивает фундаментальные потребности своих членов; целью общежития, за редкими исключениями, считается не совершенствование или преображение людей, а их оптимальное выживание. Соответственно, общество предпочитает, так сказать, «не лезть в душу» своих членов, интересуясь обычно лишь практически значимыми аспектами их поведения по отношению к окружающим. Поэтому поощряемая государством идеология играет важную интегрирующую роль, но не насаждается и не навязывается как требующая обязательного согласия на индивидуальном уровне.