Имя твое внушает ужас, его хранят племена и народы!
Своих подданных ты судишь по справедливости и правде!
То, что Иштар здесь приписываются этически противоположные качества и поступки, никого не удивляло. Иштар почитали пышными ритуалами и богатыми жертвами и в то же время с восторгом слушали и воспроизводили предания о том, как великий герой Гильгамеш обличил ее предательство и злонравие и посмеялся над ней.
Иногда, однако, жители Двуречья приходили к тому выводу, что боги справедливы и попечительны, но тогда вставал вопрос: почему же в этом случае страдают невинные люди, которые ничем не могли, казалось бы, прогневать богов? Как отвечали в Месопотамии на этот вопрос, будет рассказано ниже.
Месопотамский взгляд на жизнь: рациональный социализированный гедонизм
Отличительной чертой месопотамского взгляда на жизнь было полное отсутствие того, что в современном словоупотреблении называется «идеологическими» или «абсолютными ценностями». Иными словами, общество не располагало ценностями, которые считались бы нужными всем вместе, но никому в отдельности; признанные же ценности определялись именно тем, насколько они нужны были отдельным людям, составляющим общество.
Первичными ключевыми понятиями месопотамской этики являлись тем самым индивидуальная радость и страдание (физическое и эмоциональное); «иерархии радостей», т. е. деления их «по природе» на пристойные и непристойные, низменные и высокие, не существовало, поскольку они мыслились в основном на индивидуальным уровне. Цель человеческой жизни усматривалась прежде всего в достижении тех или иных личных радостей.
Не следует, однако, представлять себе месопотамское общество скопищем алчных эгоцентриков. Такое общество просто не могло бы существовать. Вторым центральным понятием его этики являлось взаимное обязательство, клятва, которую люди дают друг другу затем, чтобы совместными усилиями обеспечивать радости и уменьшать страдания. Само общество воспринималось именно как наследственный и нерасторжимый союз, заключенный людьми с этой целью, и понятие «страны» существовало только как совокупное обозначение людей, составлявших эту страну (а не как знак некой системы, представляющей большую ценность, чем совокупность ее элементов). Именно взаимные обязательства этих людей делают общественный коллектив верховным авторитетом, во имя которого оправданы и необходимы самые тяжелые личные жертвы.
На практике месопотамцы проявляли не меньше самопожертвования, чем жители какой угодно другой страны. Граждане Вавилона, отстаивая свободу своего города от иноземных завоевателей, будь то ассирийцы или персы, в течение VIII–V вв. до н. э. раз за разом поднимали восстания против их ига, обороняясь с исключительным упорством и идя на любые жертвы. У царей Месопотамии, когда они терпели окончательное поражение и им грозил неизбежный плен, было в обычае запираться в своих дворцах и сжигать там себя вместе со своими приверженцами; никто не смог бы принудить двор и воинов царя принимать участие в таком самосожжении — они могли делать это только по доброй воле. И такие добровольные массовые самосожжения из нежелания сдаться врагу и готовности последовать в смерть за своим царем (вспомним, что и на загробную награду месопотамцам рассчитывать не приходилось!) повторялись в Месопотамии неоднократно.
Однако, во-первых, постоянную актуальность сохраняло то ощущение, что стране, т. е. другим членам коллектива, следует служить потому, что они находятся с тобой в состоянии тебе же необходимых обязательств ненападения и взаимопомощи. Во-вторых, к жертвам во имя коллектива относились без всякого энтузиазма, да общество его и не требовало. Таким образом, сущностью «вавилонской этики» была ориентация на потребности отдельного человека, хотя применительно к Древнему Востоку это может выглядеть несколько неожиданно. Отсюда вытекают и все остальные ее особенности. Так, мы практически не сталкиваемся с противопоставлением «общественной» и «личной» этики, поскольку в обоих случаях речь идет только о взаимоотношениях людей и их групп, и долг по отношению к обществу мыслится как личное обязательство перед людьми твоей страны. Поэтому социальный ранг человека не считался чем-то принципиально значимым при определении его личного достоинства, так что Месопотамия не знала каст и кастового духа, и для нее, как мы видели на примере старовавилонского общества, были совершенно не характерны жесткие психологические и социальные перегородки между «верхом» и «низом» общества.