Месопотамская этика подразумевала и специфическую мотивацию. Любое общество определенным образом отвечает своим членам на вопрос, почему именно надо поступать «хорошо»; месопотамцы апеллировали при этом прежде всего к жизненным интересам самого человека. Лояльность по отношению к богам обосновывали тем, что тому, кто их не почитает, придется от них плохо; необходимость соблюдать нормы поведения по отношению к людям обосновывалась тем, что тому, кто посягает на них, люди не дадут жизни, и т. д.
Всякое общество накладывает на своих членов различные ограничения, не позволяющие им чинить ущерб друг другу. Месопотамская этика отличается здесь тем, что в качестве ущерба рассматривает только очевидный физический или материальный вред, причиненный человеку, его власти и имуществу; категорий «морального» или «духовного» вреда в нашем понимании не существует (т. е. общество в подобных случаях не вмешивается).
Здесь люди сознательно стремятся не налагать друг на друга стеснений и ограничений без прямой физической необходимости; поэтому Месопотамия не знает ни законов против роскоши, ни ее осуждения, характерных для античных и средневековых европейских обществ; достаточно, чтобы ее добыли честным путем. Иными словами, считалось, что чем полнее человек удовлетворяет свои собственные желания без прямого ущерба для других людей, тем лучше; тем самым общество санкционировало для своих членов весьма высокую степень свободы следовать собственным потребностям.
Неудивительно, что у сторонников более требовательных этических систем, например ветхозаветной, месопотамская этика вызывала резкое неприятие как поощряющая объявленные низменные стороны человеческой природы (прежде всего стремление к удовольствиям), и не случайно именно Вавилон в устах ветхозаветных пророков на тысячи лет превратился в символ всяческого разврата и торжества «материальных начал», а образ «Вавилонской Блудницы» использовался в Ветхом Завете как символ гедонистической, антропоцентрической цивилизации вообще.
Основной целью наказания было возмещение ущерба и возмездие; ни воспитывать преступника, ни применять «в пример другим» демонстративные наказания, превышающие вину, никто не собирался. Карался не порок, а поступок. Не было и превентивных и групповых репрессий по социальным, конфессиональным или этническим признакам, столь привычных в XX веке.
Наконец, понимая общество как некое соглашение, месопотамская этика в любых общественных делах избегает отвлеченных идеологем и тяготеет к конкретным решениям, заданным обычными житейскими ценностями. Когда цари Старовавилонского периода столкнулись с неконтролируемым ростом эксплуатации населения частными лицами, приводившим к разорению множества людей, то они, в отличие от новоевропейских идеологов, не тратили время на то, чтобы выяснять, противоречит ли частная собственность социальной справедливости «вообще». И они, и их подданные одинаково исходили из того, что если человек дает в долг собственное добро, а потом взыскивает проценты, то, пока мы рассматриваем эту практику саму по себе, она остается самоочевидно естественным и нормальным способом распоряжения своим имуществом; а если в итоге множество людей разоряются и закабаляются — то это уже дело нетерпимое.
В идеологизированном обществе либо запретили бы частную эксплуатацию, либо вовсе не вмешивались бы в частнособственнические отношения. В Месопотамии без всяких колебаний осуществляли «средний» выход: никто не посягал на имущество ростовщика или само ростовщичество, но долговое рабство ограничивали, а долговую кабалу периодически аннулировали царскими указами. Подобный релятивизм освобождал от идеологических страстей любые социальные конфликты. Враждующие стороны не надеялись переустроить человека и всю его жизнь, получив «новую землю и новые небеса» (как это делали участники массовых социальных движений многих других стран и эпох), а хотели лишь несколько улучшить свое положение в рамках неизменных общественных установлений, без которых, по их мнению, обойтись в любом случае было бы нельзя.
Иными словами, в Месопотамии исходили из представления о неизменной природе человека, задающей неизменные же принципы общественного устройства. Поэтому Месопотамия вовсе не знала социально-политических революций, а открытые внутренние конфликты (не считая мятежей присоединенных областей) были исключительно редки, и их целью было освобождение от злоупотреблений, происходящих в рамках существующей системы, — чрезмерных поборов, скверного царя и т. д., а не изменение этой системы.