— Она слышит, наверное, о чем думает колдун.
В голос свой Брат медведя как бы на всякий случай вложил самую маленькую долю усмешки, надеясь, что детское в дочери победит и она его слова примет за шутку. Но Чистая водица ответила внятно и очень серьезно, не меняя позы и все так же не отрывая взгляда от далекого костра:
— Да, слышу. Колдун призывает росомаху напасть на Белого олененка. — И вдруг уже совсем по-детски добавила, смеясь и в то же время страдая оттого, что допустила оплошность, испугав своими словами взрослых: — Я пошутила. Колдун, наверное, еще и знать не знает, что у нас родился такой олененок...
И тут же бросилась Чистая водица к Белому олененку, чтобы обнять его. И можно было подумать, что олененок только того и ждал и что он готов был рассмеяться так же радостно и чистосердечно, как смеялась эта удивительная девочка.
ГЛАВА ПЯТАЯ
И РОДИТ МАРИЯ ПРОРОКА
Так явился на свет олень, которого назвали на острове Волшебным. Ялмар впервые увидел Белого олененка, когда тому исполнился всего лишь месяц, и теперь вот показал его Марии четырехмесячным.
— Почему эти люди для своего ритуала выбрали именно меня? — спросила Мария, наблюдая, как Ялмар старается создать уют в палатке, в которой он жил иногда по нескольку недель. — Наверное, они сделали это просто из-за уважения к тебе.
— Да ты что?! — воскликнул Ялмар и вдруг опрокинул Марию на оленьи шкуры, страсть какой свирепый в притворном негодовании, все ниже и ниже склоняя лицо над лицом любимой женщины и смывая счастливейшей улыбкой свою столь комически наигранную свирепость. — Да знаешь ли ты, что они искренне оценили в тебе то, что мог оценить только я — великий знаток красоты!.. Именно той красоты, которая должна спасти мир...
— О, тогда все понятно! — необычайно серьезно отозвалась Мария и вдруг рассмеялась. — Только ведь я знаю тебя. По твоим воззрениям выходит, что мир спасет духовная красота и воля людей, идеи которых ты так горячо исповедуешь... Пойдем побродим, я хочу еще раз посмотреть на оленей, особенно на того олененка...
Ялмар и Мария вышли на морской берег. Стынь прозрачного воздуха даже сейчас, в разгар лета, напоминала, что здесь Арктика. Зажженные взошедшим солнцем тучи полыхали каким-то странно холодным огнем, глядя на который можно было еще больше продрогнуть. Казалось, что Арктика более чем отчужденно взирала на солнце, понимая, что было оно в этом бескрайнем пространстве не хозяином, а всего лишь недолгим гостем, хотя и щедрым на свет, да скупым на тепло. И все-таки в этом для Марии было что-то достойное почтительного изумления: Арктика имела характер, Арктика заставляла себя уважать. Марии казалось, что с каждым накатом прибойной волны на нее дышал некто, спрятанный в пучине студеного моря. Над четко очерченной грядой синих гор, меченных родимыми пятнами вечного снега, надменно висела луна, будто предвкушая грядущую власть свою, которой наделит ее через какое-то время полярная ночь. Угрюмо, как бы исподлобья, оглядывала мир луна, багровая, огромная, неправильной формы, словно расплющенная. Обезображенность луны вызывала в Марии чувство тревожного недоумения, и опять приходила мысль, что под ногами у нее не остров, а другая планета, и потому отсюда все в мироздании выглядит совершенно иначе.
— Странно, на небе и луна и солнце...
— Здесь это часто бывает, — не сразу ответил Ялмар, замедленно поднося трубку ко рту.
— Не луна, а какой-то недобрый знак. — Мария поежилась, одолевая странный озноб, в котором было что-то от суеверного страха. — Намек на огонь из «Апокалипсиса»...
— Жертвенный костер, ложное солнце, — в тон Марии промолвил Ялмар. — Кстати, у многих заполярных народов луна — особенный символ. Все дело в том, что в нелегкую пору долгой полярной ночи мучает человека страшное искушение: признавать или не признавать луну за солнце? И если не одолел искушение — все, значит, ты изменил истинному светилу, познался со злыми духами. И тебя будут называть человеком, от луны идущим...
— Не признаю! — с шутливой категоричностью воскликнула Мария.
— Тогда ты человек, идущий от солнца... Что касается моих островитян, то в их представлении луна — истинная лицедейка. У них даже слово есть такое, смысл которого только так и возможно перевести. И каждый, кто поклоняется луне, — самый гнусный лицедей, способный злу придавать ложную личину добра. И мотив этот звучит почти в каждой их легенде и сказке.
— Неужели они не способны, как все люди на земле, вот так просто любоваться луною?
— Нет, нет, что ты! В том и секрет... если говорить просто о луне, а не как о втором солнце, они признают ее, пусть только она будет сама собою. И влюбленные у них, надо полагать, вздыхают на нее, как всюду. К тому же фазы луны... фазы — это так много для них. Это и вехи на тропе бегущего времени, и предвестники тех или иных явлений в природе. И заклинатели стихий читают фазы луны — если добавить, и звезды — как магический свод небесных законов...