В ту последнюю субботу, когда он сидел за письменным столом у себя в кабинете.
У чая был соленый привкус. И он долго размышлял над этим.
«Какова причина? Соль в воде, соль в чашке, соль в чае? Они что, смешали чай с солью? Зачем? Может, они как-то получили такую субстанцию, соединив чай с чем-то, что содержало или, войдя в реакцию с другим веществом, „создало“… (Нет, не „создало“, — думал он, — скорее „выделило“. Разве можно „создать“ соль? Если два вещества вступают в реакцию друг с другом при посредстве третьего, можно ли сказать, что в результате была „создана“ соль? Нет, здесь нужно другое слово. „Выведена“? Нет, нет, совсем не то. Разве тогда я не… Но я ведь могу мыслить научно. Ну конечно — если другие могут, значит, и я могу. Почему бы и нет?) Разве тогда я не являюсь „катализатором“ (не более того), то есть реагентом, который способствует соединению, но сам в нем не участвует?
Это и есть Человек.
Сам процесс питья чая.
Сам факт просматривания бухгалтерских книг и сверки счетов, факт заказа сырья, например кедровых болванок, через который я принуждаю других людей совершать определенные действия, а они, в свою очередь, конечно же принуждают меня…
Глупость какая. Бессмыслица… что, от этого чай стал менее соленым?
Чертовщина какая-то.
Пусть возражают сколько угодно, ибо в цитадели моего разума я если не свободен, то… то по крайней мере, — думал он, — не настолько ограничен, как за ее пределами».
«Мисс Шульц, — сказал он тогда, — а не попробовать ли нам заварить другой чай? А еще лучше кофе?»
«Кого следует благодарить? И за что? Кто нам помогал? Они преследовали нас. Мы боролись и выжили, несмотря на их преследования. Разве не так?
Они что, заслужили благодарность?
И если в условиях, когда все возможности открыты, на богатой земле, мы преуспели; если, свободные от преследований, кто-то сумел… и еще кто-то… и они преуспели, разве не на этом основополагающем принципе зиждется эта страна? Позволить человеку прилагать усилия, стремиться к своей цели, жить мирной жизнью и, да, раз уж на то пошло, пытаться преуспеть. Разве не с этой целью создавали эту страну? Вот я говорю: „Если вы преуспели, то исключительно благодаря собственным усилиям. Если вам не мешали, то те, кто вам не мешал, просто исполняли свой человеческий долг“.
А если вам помогали, то что в том дурного? Разве вы не имели на это такое же право, как те, кто эту помощь оказал?
Эта страна — не Господь Бог. Не надо ей поклоняться. Она создана, чтобы избавить людей от тирании монархов, и в этой стране мы имеем полное право добиваться счастья и жить в мире. Таково наше право. Разве должен ребенок благодарить родителей за то, что они его не били?
А если ребенок остался сиротой, разве не наш долг относиться к нему с еще большим вниманием?
Я ошибаюсь? Покажите где?»
Раз надев тюремную робу, невозможно избавиться от запаха нечистоты. Даже после стирки — особенно после стирки — она донимала его запахом дешевого мыла и грязной воды. Еженедельная эта процедура не только не смывала вонь, но, напротив, будто намертво впечатывала ее в ткань.
Он пытался приучить себя к мысли, что этот запах как раз и называется запахом «чистоты», но не мог. Одежда оставалась зловонной. Ее сложно-составная вонь складывалась из запаха грязного тела и попыток замаскировать этот запах, а не избавиться от него.
«Я слишком чувствителен, — думал он. — Большинство людей проживает всю жизнь, каждый день имея дело с неприятными запахами. Чего же мне жаловаться? Ведь мне столько времени удавалось избегать этого?»
Порадовавшись своему философскому заключению, он встряхнул выцветшую до пепельного цвета робу и разложил ее на койке.
Роба затвердела от крахмала. Он подумал, как думал каждую неделю: «Если бы я только мог смыть крахмал и развесить ее просушиться на солнце…»
Синяя роба… «Не синяя, — думал он, — не синяя. Белая. Не серая. Пепельно-белая. Пепельно-серая. От синего осталось одно название. Застиранный серо-синий цвет. Пепельно-серый. Как камни на каком-нибудь далеком берегу. Скучные серые камни… Не из тех, что привлекают внимание путешественника, а из тех, которые он не замечает.
Люди с глазами такого цвета становятся убийцами. Действительно, ведь существует такое понятие: „глаза убийцы“. Это правда. Нельзя верить тому, что пишут в книгах. Там одна реклама. Верить можно лишь тому, что пережил сам.
Неужели знание всегда приходит через боль? — думал он. — В любом случае такие уроки… наверное, есть и другие, но такие уроки, бесспорно, формируют нас. О таких уроках невозможно забыть, сколько ни старайся. Это как нечаянно коснуться раскаленной печки. Кто, раз обжегшись, сможет принудить себя добровольно повторить такой опыт?