Но это была всего лишь поза. Девушка начала интересовать его как объект изучения. Временами она казалась не по годам взрослой, а иногда рассуждала как отсталый ребенок. То она мрачно отмалчивалась, то вдруг болтала без умолку, забавно и кокетливо. Но вот что его восхищало в ней, так это полное безразличие к тому, что подумают о ней люди. Она не искала популярности и, в отличие от тех, кто успел сколотить маленькие компании, в которых все были друг с другом на «ты», даже как будто наслаждалась своим положением аутсайдера. У нее был особый дар пародировать людей, а еще она могла оскорбительно нагрубить любому, кто пытался подольститься к ней или навязаться в друзья. Ее беспечность распространялась даже на личные вещи, которых у нее было не счесть. Она то и дело забывала на палубе то сумку, то шарф или свитер, теряла дорогие безделушки и при этом даже бровью не вела. Все эти сложности ее характера пробуждали в нем любопытство. Когда за обедом или ужином она смотрела на него со своей скрытной, вызывающей недоумение улыбкой, он совсем терялся. Как ни странно, он был склонен ее пожалеть.
Все это придавало остроту соревнованиям, в которых он «расшевелил Дорри», по неуместному выражению миссис Холбрук. Хотя на самом деле особой конкуренции в играх они не ощущали — большинство пассажиров были преклонного возраста. Только одна пара оказалась серьезным противником, чета Киндерсли. Они с двумя малолетними детьми возвращались в Кадур после трехмесячного отпуска. Глава семейства, лет тридцати пяти, чрезмерно общительный и прямой человек, служил управляющим на небольшой кофейной плантации, сильно пострадавшей из-за резкого падения цен, вызванного перепроизводством кофе в Бразилии. Его жена, прекрасно игравшая, по общему мнению, в лаун-теннис, была приятная маленькая женщина с открытым, довольно серьезным лицом. Они трапезничали за столом старпома. По мере того как «Пиндари» приближался к Суэцкому каналу, Мори и его партнерша хорошо сыгрались и попали во все три полуфинала. Как и чета Киндерсли.
Накануне прибытия в Порт-Саид миссис Холбрук, лежа в шезлонге, поманила доктора, указывая на свободное кресло рядом с собой. Он не впервые имел честь получать подобное приглашение и в ответ на осторожные расспросы успел достаточно рассказать о своей юности, полной борьбы, сравнимой в какой-то степени с собственными невзгодами миссис Холбрук, чем завоевал ее симпатию и одобрение. И вот теперь, отпустив замечание о хорошей погоде и поинтересовавшись, когда корабль пристанет к берегу, миссис Холбрук наклонилась к Мори.
— Завтра мы собираемся сойти на берег, ознакомиться с достопримечательностями и пройтись по магазинам. Присоединяйтесь к нам.
— Простите, миссис Холбрук, — покачал он головой. — Я должен остаться на корабле. Нужно просмотреть все документы вместе с портовым офицером медицинской службы. В команде есть больной, которого, возможно, придется отправить в больницу.
— Какая жалость, — расстроилась она. — А что, если мистеру Холбруку переговорить с капитаном Торрансом?
— О нет, — поспешил он возразить. — Об этом не может быть и речи. Карантинное свидетельство — весьма важный документ… Без него корабль не сможет плыть дальше.
— Что ж, — наконец произнесла она, — а мы на вас рассчитывали. Дорри будет очень разочарована.
Последовала короткая пауза, а потом миссис Холбрук доверительно заговорила о дочери. Дорри, она такая умница, свет отцовских очей, но иногда заставляет своих родителей поволноваться. Не то чтобы они не старались дать ей все самое лучшее, поверьте, лучшее образование, какое только можно купить за деньги: школа мисс Уайнрайт — одно из элитных учебных заведений на севере Англии. Девочка говорит по-французски и прекрасно исполняет на фортепьяно классические произведения. А еще она брала частные уроки и по теннису, и по другим видам спорта, изучала риторику и хорошие манеры, отец ничего для нее не жалел. Но она чрезвычайно нервозная девушка, не сказать, что трудная, но, как бы это выразиться, легко поддается переменам настроения и, хотя временами она очень оживленная и вся как на ладони, с ней случаются депрессии, в отличие от ее брата Берта, который никогда не теряет веселости. Миссис Холбрук помолчала, и взгляд ее зажегся при мысли о сыне. Так вот, завершила она свой монолог, больше она ничего не скажет, только выразит искреннюю, глубокую благодарность от себя и отца за то, что он проявил такой интерес к Дорри и сделал для нее столько хорошего — на самом деле, как говорится, растормошил.
Мори был тронут. Ему нравилась эта простодушная женщина. Под грузом дорогих побрякушек и нелепых нарядов, которыми заваливал ее муж, она не скрывала своего происхождения и, несмотря на богатство Холбрука, была полностью лишена светских претензий, но в то же время искренне переживала за дочь. Однако он не нашелся, что сказать, и был вынужден прибегнуть к простой вежливости.