— Какая протока? — уставился на него Хрон.
— Ты знаешь, перевозчик, ты знаешь! Протока, ведущая к горе Меру. Я хочу плыть туда, немедленно!
— Туда нельзя. Подножие горы окружают Зачарованные Поля, откуда нет возврата даже нам, обитателям Нижнего Мира.
— Да мне на вас плевать! — взъярился маг. — Золотая Ветвь проведет меня куда нужно, а вы можете зачаровываться, очаровываться или просто сгореть белым пламенем. Поворачивай!
— Не стану, — Хрон бросил рулевое весло, — сам хочешь, сам и плыви.
— И поплыву! — Тавискарон выпростал из складок кушака Золотую Ветвь и направил ее в сторону едва виднеющейся протоки. Корабль Мертвецов медленно лег на левый борт и стал поворачивать носом к ее устью.
— Остановись! — вскричал кормчий, видя, что дело плохо. — Ты все погубишь! Если на Темной Реке не будет моего перевоза, мертвецы выйдут из могил и заполонят Царство Живых!
— Плевать! Пусть заполонят! Я с ними потом разберусь. Вперед, кораблик, вперед!
И кораблик покорно вошел в узкую протоку. Керб, ощерив три страшные пасти, двинулся было на колдуна, но Тавискарон махнул в его сторону ветвью, и змеи на спине пса принялись судорожно извиваться от нестерпимого жара.
Течение в протоке было стремительным, оно увлекало судно в сторону огромной горы с багровым заревом на вершине. Поле Красных Огней проносилось мимо, Конн увидел застывшего, словно изваяние, Черного Садовода — прервав свой кровавый сев, он стоял, обратив к Кораблю Мертвецов плоское безглазое лицо.
— А ну, — закричал с палубы колдун, — ты, каменная образина, брось-ка мне самый большой и яркий цветок!
Он поднял Золотую Ветвь, и судно замедлило бег.
— Делай, что он велит, — горестно завертел Хрон своей гуттаперчевой шеей, — иначе сгоришь, как уголек в камине…
— Не надо так мрачно, — сказал Тавискарон, — всего один цветочек, велик ли убыток… Да не этот, болван, вон там, правее, настоящее диво!
Цветок, на который указывал палец чародея, был гораздо крупнее других и пылал, словно костер в ночи. Черный Садовник со скрежетом нагнулся, сорвал растение и с неожиданной ловкостью перекинул на палубу. Тавискарон вынул платок, расшитый магическими знаками, осторожно набросил на красные лепестки и лишь после этого спрятал за пазуху.
— Небось тоже горячий, — проворчал он удовлетворенно, — все они жгутся, да не всех сжигают…
— Зачем он тебе? — спросил король.
— Для храбрости. Это — сердце могучего и бесстрашного воителя, ставшее чудесным растением, я же собираюсь повелевать миром и Небесами, так что мужество мне понадобится… А теперь хватит болтать, вперед, к заветной цели!
Он снова вытянул Золотую Ветвь, и Корабль Мертвецов, набирая ход, полетел навстречу неизвестности.
— Все погибло, — бормотал Хрон, дергая, как безумный, бесполезный теперь руль. — С Зачарованных Полей нет возврата…
— Вели псу или сынам Эхидны броситься на чародея. — Конн все же был стратегом и нашел, как он думал, верное решение. — Тавискарон испепелит их ветвью, но она утратит свою силу.
— Не могу, — стонал кормчий, — без Керба и химер Корабль Мертвых никогда не сможет плавать по Темной Реке… Он просто растворится в Пустоте!
Мрак впереди стремительно редел. Что-то огромное, белесо-синее надвигалось на них, поглотив Серые Равнины и вулкан вдали — вскоре корабль оказался посреди мутной пелены, закачался, словно на волнах мертвой зыби, и встал.
— Все, — сказал Хрон, — приехали.
Тавискарон все еще размахивал Золотой Ветвью, тыкая ею во все стороны — тщетно.
— Говорили тебе, дураку, учись лучше, — устало бормотал Хрон, усаживаясь возле руля на палубу. — Ты с чего взял, что ветка тебе путь укажет?
— В мудрой книге вычитал, — упавшим голосом сказал чародей, — «Скрижаль магов» именуется. Вот… — Он порылся за пазухой и достал засаленный клочок пергамента. — Написано: «Ветвь золотая тебя одарит вдохновением, если стремишься к благому — укажет и путь и подмогу, если же…»
— Что — если же?
— Дальше оборвано, — всхлипнул Звездное Яйцо. — Ветка в этот пергамент была завернута, да я, когда тащил из сумки того шамбалинца, оборвал ненароком.
— По-моему, тут что-то иносказательное, — заметил Конн, отходя от борта. Он устал всматриваться в колеблющуюся пелену и тоже присел на палубу, чувствуя, как свинцовой тяжестью наливается уставшее тело. — «Одарит вдохновением» — это для пиитов.
— Ладно, с вдохновением ясно, — буркнул кормчий, — считаем, что оно посетило нашего кудесника: уж очень он взволнован и лицом бледен. Но куда ты попасть-то хотел, убогий?