Вдоль стен, от пола до потолка, тянулись массивные полки со свитками, этажерки и ящички с табличками. Оставшееся пространство занимала потертая мебель, бюро, на котором успокаивающе тикал маятник, и свитки, свитки, куда не глянь, везде они, совсем новые и пожелтевшие от времени.
– Нравится? – заканчивая трапезу, спросил хозяин. – Всю эту мебель, я сделал сам из португальской пробки и сам обтесал балки потолка, – указал он верх коготком на лапке.
Лютоня кивнул, заметив лучистое мерцание черных глаз напротив, стыдливо отвел взор в сторону и произнес:
– У вас очень уютно. Красивое дупло.
– Это дупло принадлежит Симонию, – Архимед налил в синие колокольчики душистый напиток и протянул один гостю, – я у него снимаю на лето. А на зиму улетаю в... ну, это не важно, куда... Давай, за знакомство! – Геркулес выпил полный стакан. Лютоня только пригубил, чтобы не обидеть любезно угощавшего его хозяина.
– И как много здесь свитков! Что вы с ними делаете?
– Я их читаю.
– Все?
– Пытаюсь.
– Я никогда не видел так много свитков, – произнес усач, оглядываясь.
– Их не так уж много. Я бы хотел… но…
– Кто эта странная госпожа? Ваша родственница? – увидев на стене над книжной полкой два портрета, поинтересовался гость.
– Нет, это Стрекоза.
– А второй?
– Муравей.
– Вы с ними знакомы?
– Знаком, но… они умерли… Давно. Много лет тому назад.
– Как, вы сказали, зовут эту?
– Стрекоза.
– Я, кажется, слышал о ней.
– Очень может быть, – иронично заметил Архимед, – она довольно известна.
– И почему вы их здесь держите?
– Так… Я думаю о них… иногда…
– Как странно… очень странно, – удивился Лютоня.
– Все эти свитки не только мое увлечение, но и работа! – с достоинством признался геркулес. – Я архивариус, тружусь в корнях первого этажа в издательстве "Жу и жи".
– Да-а-а? – переборов зевоту, протянул усач. Он понятия не имел, о чем говорит и чем так гордится Архимед. Среди множества вещей Лютоня заметил в углу кадку с лимонным деревцем, растущим почему-то вниз и, огибая все подпорки, стремящимся закопаться в землю ветвями.
– Почему оно такое? – участливо спросил гость.
– Болеет. Света ему не хватает и тепла, – ответил Архи, убирая со стола. – Давай уже на ты, ладно? Надо выпить на брудершафт! – снова поставив перед усачом бокал-колокольчик, разлил остатки нектара.
– Выпить чего? – переспросил, моргая глазами, усач.
– Вот так, – обвил он своей мясистой тоненькую, взявшую бокал лапку Лютони. – Ну, за знакомство! – Тот кивнул. А Архимед, повинуясь порыву, приблизился и захватил его в плен своих уверенных губ.
– Пустите! – опомнился Лютоня, когда жук уже не только хозяйничал у него во рту, но и обхватил его панцирь сильными ворсистыми лапками.
– Ну вот, теперь мы на ты! Эй, ты чего! Это обычай такой! – потрепал его по плечу рогач, осознавая, что, пожалуй, слегка перегнул с соблюдением того самого обычая, но нисколько об этом не жалел.
– А почему Вы... ты не высадишь его на волю? Пусть погреется на солнце, вон он какой худой, сутулый... – жук, не менее взволнованный произошедшим, часто дышал, пристально уставившись на великана. Архи схватил посуду и остатки еды и побежал в чулан. Когда он вернулся, придя в себя и переведя дыхание, обнаружил что сон завладел его новым знакомым, и тот, уронив голову на стол, сладко посапывал.
– Э-э-э, голубоглазый! И правда, спать пора, – с нежностью проговорил гигант. Он подхватил гостя на руки и, уложив его в свою кровать из кокосовой скорлупы с мягкой подстилкой, укрыл невесомым одеялом, сшитым из лепестков полевых цветов. – Сладких снов, кусочек неба! – геркулес погладил Лютоню по бархатистой спинке, аккуратно поправил его длинные усики и ушел спать на тахту.
Лютоне снилось чувство блаженства, которое принёс первый в его жизни поцелуй, прежде незнакомое. Оно наполнило каждую клеточку восторгом любви и неудержимой радостью… И вдруг все мигом исчезло. Мучительная горечь, рожденная болью потери, заполнила все его крохотное существо – усач увидел Маришку. Она стояла перед ним как живая, но больше не смеялась...
Архимед услышал тонкий жалобный плач. Со слипающимися глазами, полусонный, он доковылял при лунном свете до гостя и прижал его к себе.
– Лю, что случилось?