Поляна редела, огни тускнели, и только звезды становились ярче и танцевали перед глазами не хуже тех, которых пригласил к себе Вальтер. Архимед бежал все быстрее, как будто боялся опоздать к званому ужину. Но ведь они с него только что ушли… Куда надо было так спешить, Лютоня искренне не понимал. Лишь приподнимал свои короткие тонкие ножки, почти летел, не касаясь земли.
– Архи, куда мы так торопимся? – вымолвил он, набрав в грудь побольше воздуха.
– Почти пришли. Сейчас! – заговорщически шептал Архимед, приближаясь так, что у Лютони засвербело в паху. Они остановились на пустыре, где сладострастно раскинул свои мягкие листья старый мудрый лопух. На одном из побегов Архи притормозил и, нагибаясь еще ниже, опаляя звуками небесно-голубой панцирь, прошелестел:
– Мы на месте! Вот что я тебе хотел показать: во-первых, сегодня полнолуние, а во-вторых, небо настолько чистое, что видны все звезды. Ты когда-нибудь смотрел на звезды?
– Смотрел, но только через стекло, – признался усач, распахивая свои маленькие глазки и передергивая рожками. Он вспомнил Маришку. Как они вместе любовались небесными светилами и эпилептически-мигающими лампочками, которые выключали на ночь заботливые и экономные лаборанты. Лампочки, еще долго хранящие тепло и остатки электричества. Лютоня любил смотреть даже на них, когда работники не забывали закрывать жалюзи. Ему казалось, они улыбаются почти как настоящие звезды и манят к себе, рассказывая красивые восточные сказки.
Когда он поднял глазки к небу, его словно ударило еженедельной газетой. Такой тонкой периодикой, которую никто не читает. Так близко к звездам он не был никогда. На него с темного небосвода глядели тысячи, миллиарды лампочек. И они не гасли. Только лишь мигали в такт с его бьющимся с бешеной скоростью сердечком. Лютоня замер и прислушался. Казалось, они говорили с ним. Тоже рассказывали свои истории. Сосредоточившись, он понял, что Архимед напевает какую-то незатейливую песенку, так резонирующую с его собственной звучащей внутри знакомой мелодией.
– И нет ничего неправильного… – мурлыкал себе под нос великан.
Усач поднял маленькие бесцветные реснички и встретился взглядом со жгучими темными глазами, плавящими своей неистовой страстью.
– Посмотри! – Архи указал лапкой на небо. – Семь звезд… Видишь?
– Не-ет. Не очень, – ответил Лютоня нервно, лихорадочно. Он испытывал какое-то невероятное чувство, фейерверк эмоций, жаждущих вырваться наружу.
– Как же нет? Четыре и три. Последние три – это хвост Медведицы. Видишь, вон ковш?
– Какой ковш?
– Ты смотришь ниже. Смотри повыше, там, где голова Дракона.
– Какой дракон?.. – переспросил трепещущий от переполняющих его чувств жук и вдруг неожиданно даже для себя выпалил: – Останься со мной сегодня... Мне тебя предсказали…
– Ведь нет ничего неправильного в том, если ты просишь кого-то остаться рядом этим вечером... – пропел громче Архимед и, не спрашивая разрешения, навалился, утыкаясь носом в его мягкое рыльце, обхватил своими сильными лапками, не давая шелохнуться, придавливая к лопуху, топорща верхнюю губу, вовлекая в долгий и тягучий поцелуй, уносящий в давно потемневшие и выцветшие облака.
Это было новое чувство. Такое ожидаемое, но незнакомое, а потому остро бьющее по нервным окончаниям. Лютоня ахнул. Пошевелил крыльями, поиграл панцирем. Архимед осыпал его поцелуями, гладил полупрозрачный бирюзовый хитин, сжимал в темных волосатых лапках. Маленький белый членик, твердый по всей длине и мягкий на конце, уже упирался в его панцирь, щекоча и буравя своей настойчивостью. Усики распластались по прохладным листьям. Лютоня поднял свои длинные лапки, все шесть штук, в которых отдавался стук сердечной трубки, обнял ими Архимеда и прошептал только одно слово:
– Навсегда!
Геркулес ринулся вперед, нашел наощупь анальное отверстие, замедлился. Приставил свой белоснежный членик и размашисто вошел, заставляя Лютоню вздрогнуть, а лопух – покачнуться.
Усач прерывисто дышал, кричал и плакал, бил лапками по твердой темной спине, обвивал усами его мощные чувствительные рога, заставляя дрожать от вожделения, обнюхивал и терся пузиком и маленьким чуть голубоватым членом, уже источающим вязкую сперму.
Еще несколько движений – и Архимед замер, встряхнул броней и излился прозрачной жидкостью в хрупкое светло-синее тельце, подрагивающее, трепещущее от каждого всполоха. Упал, прижал своей массой и захватил в плен, не давая возможности вырваться, поймав на брюхо струйку бледно-голубой спермы, смазывая ее лапкой, вдыхая новый, завораживающий аромат. Он спустился по брюшку, слизывая губами семя, обхватил аккуратный членик и втянул. Сосал самозабвенно, отдаваясь, причмокивая. Заставив его излиться еще раз. Обильно и терпко. Вкусно. А Лютоня вновь обхватил его за ветвистые рога и нежно поглаживал в такт движениям внизу, повергая этими простыми ласками в пучину безумия.