– Я боюсь, – прошептала Маришка, прижавшись к бархатистому тельцу друга.
– Чего же? Возможно, нас просто перенесут в другое место, может, даже покормят! – предположил Лютоня. – А вдруг выпустят, а?! – с воодушевлением произнес он. Потом их дом куда-то осторожно поставили, и жуку показалась, что в баночке на миг вспыхнуло пламя, обжигая все его трахеи, а после стало невозможно дышать. Мушки, словно ударившись о невидимое препятствие, градом попадали на плоское дно емкости.
– Мар... – прошептал усач задыхающимся голосом. Его изящные ножки подкосились и скрючились в параличе, перед глазами расплывались радужные круги, но тут же потухли.
Длинные изогнутые усики уловили слабый поток свежего воздуха, прервавший его медленное падение в пустоту, удерживающий его на грани, но недостаточный для того, чтобы полностью вернуться в сознание. Лютоня чувствовал, что на его спине лежат несколько мушек. Он боялся себе признаться в том, что они, скорее всего, мертвы. Неожиданно их пробирку перевернули и всех её обитателей, и живых, и погибших, вытряхнули на что-то гладкое и прохладное. Усач пытался разглядеть в куче серых тел, валяющихся рядом с ним на керамическом блюдечке, Маришку, но зрение еще не в полной мере вернулось к нему, а плодовые мушки были, как назло, похожи одна на другую как две капли воды.
Вытянутый острый щипчик, открывающийся словно клюв железной птицы, резво застучал по фарфоровой поверхности, сортируя отравленных и выживших мух. Лютоня видел, как бездыханных букашек выбрасывали в емкость с вонючей едкой жидкостью, а полуживых клали под странного вида громоздкий аппарат, затем накалывали на иглы и разрезали на части. При этом многие несчастные приходили в себя, но пытка на этом не прекращалась. Шок от увиденного заставил жука глухо застонать. Ему захотелось бежать, но ни одна из шести ног почему-то не слушалась его.
Мушки вокруг тоже начинали шевелиться. Некоторые, ворочая головами, со вздохом осматривались кругом, как бы удивляясь, что видят открытое пространство, не совсем еще очнувшись от вынужденного сна.
– Маришка, где ты!? – в отчаянье выкрикнул Лютоня, уже приподнимая надкрылья, чтобы покинуть это ужасное место, но тут что-то опустилось на него сверху, преградив путь к спасению.
– Куда это ты, красавчик, собрался!? – насмешливо спросила Карина и накрыла усача и других очнувшихся членистоногих чашей Петри.
– Лютоня! – позвал слабый голос.
– Я здесь!
– Маришка! Ты живая! – обрадовался жук, помогая ей выбраться из упавших на нее трупиков сородичей. – Я думал, что уже не увижу тебя!
– Что же это?! Скажи, – заплакала дрозофила, – за что так с нами?! – страх прожёг маленькое подобие сердца, и она, что есть силы, закричала: – За что?! Что плохого мы им сделали?!
– Я не... – попытался заговорить Лютоня, но сильная боль заставила его замолчать, пронзив все органы и ткани словно острым лезвием.
Он почти не приходил в себя и очнулся, когда вокруг уже властвовала тьма. Рядом, тяжело дыша и, время от времени, не то хрипло всхлипывая, не то пытаясь прокашляться, лежала Маришка. Все ее немногие оставшиеся в живых сестрички, сбившись в кучку, прижимались друг к дружке, как будто бы эта близость могла их спасти. Усач ощущал, как дрожат эти крохотные существа, и чувство боли и ужаса наполнило его с ног до головы.
Этой ночью никто не проронил ни слова. Больше не было ни звонкого смеха, ни музыки, ни небесных светил. Окна в помещении отсутствовали. Кромешную темноту нарушал лишь блеклый свет лампочек работающих холодильников, термостатов и сушильных шкафов. Сияние звезд и звуки живого мира оказались сокрыты за толстыми стенами лаборатории. Промозглый воздух был наполнен удушливым запахом растворителей и дезинфицирующих средств. Это были последние часы осужденных на смерть насекомых. А на горизонте уже зарождалась их последняя заря.
Лютоня не знал существует он или нет. Тонкая грань между миром живых и мертвых стала почти неразличимой. Усачу чудилось, что он закольцован в определённом промежутке времени и теперь обречен на вечные страдания в закубованном, смердящем, прогнившем насквозь аду. Потоки сквозняка, проливающиеся откуда-то сверху и время от времени обдающие его хитин легкой прохладой, больше не приносили облегчения. Когда ощущения становились невыносимыми, жук старался сосредоточиться на мыслях, которые не вызывали чувство нестерпимой боли. Он думал о звездах, а в истерзанном сознании играла одна единственная известная ему мелодия и звучал далекий чужой голос:
«...Если ты потерялся, так найди путь,