А я освещу тебе дорогу.
Ты больше никогда не почувствуешь себя одиноким...»
Вдруг среди этого хаоса раздался крик мучительной агонии, какой живое существо испускает в минуту страшной смерти. Почему-то именно этот возглас, прозвучавший среди десятка других, почти неотличимых друг от друга, заставил усача пробудиться.
Его подруга лежала на спине у самой дальней стенки стаканчика. Ее яркое когда-то брюшко стало серым и безликим, а тонкие лапки уже сложились крест-накрест, сведённые предсмертной судорогой.
– Маришечка! – простонал Лютоня, кое-как на негнущихся ногах подползя к подруге. – Мы скоро встретимся с тобой, не бойся! – дрожащим голосом прошептал он ей.
– Нет, нет! – вдруг встрепенулась она. – Ты должен пообещать мне, – чуть слышно промолвила мушка, – обещай, что останешься жив! Тот черный квадрат под самым потолком... Оттуда дует легкий ветер... Ты тоже чувствовал его! Он приведет тебя к свободе... Исполни нашу мечту! Ты должен полететь к звездам! Лети к свету! Он ждет тебя там, среди пахнущих дождём деревьев... Лети к нему!.. Обещай мне!
Лютоня понял, что несчастная девочка уже не с ним, а в своих миражах, где ей является совсем другая реальность: с растениями, существами и запахами, которых она никогда уже не увидит и не почувствует. Маришка как будто устала цепляться за боль, которой стало все вокруг, не могла держаться за действительность, потому что жизнь раскалилась от мучений добела, и несчастная отпустила все, что связывало ее с физическим существованием.
– Я обещаю! – ответил усач, сжав холодную как лед ладошку подруги в своей, а в следующую секунду банку открыли, и беспощадный пинцет схватил убитую дрозофилу.
Лютоня задрал голову вверх, навсегда прощаясь с озорной Маришкой, которую тут же кинули к ее сестрам в зловонную емкость со спиртом. Содрогаясь от нестерпимой бесповоротности этой минуты, полной опустошённости и безысходности, ненужности и никчемности дальнейшего существования, он заскулил словно раненый зверь и, расправив крылья в бессильной ярости, хрипя что-то нечленораздельное, что есть силы стал биться о прозрачную преграду, словно она могла треснуть, поддавшись его настолько же бесполезному, насколько и безудержному натиску.
– Ну, ну что разошелся, очаровашка? – хихикнула Карина, глядя на жужжащее в банке насекомое. – Один остался. Скучно да? Ну ничего, завтра других мух тебе подсажу. А ты живучая личность, оказывается, даже образец GQ12 тебя не взял!
Дождавшись, пока в помещении погаснут лампы дневного освещения и тяжелые двери захлопнутся за неповоротливыми серебристыми палачами, жук встал на задние лапки, приподнялся и, зацепившись коготками за ватно-марлевою пробку, служившую крышкой для этой камеры смертников, принялся прогрызать себе путь на свободу. Сейчас у него появилась цель для сопротивления чудовищам, которые больше и сильнее, чем он, и только лишь по этому праву упивающихся своей безграничной властью над теми, кто не может дать отпор. Но обещание, данное на смертном одре Маришки, придало жесткокрылому силы, и через полтора часа он выполз наружу.
Привыкшие к мраку глаза Лютони смогли где-то вверху различить слабое пятнышко на сплошном сером фоне. Жук уже собрался лететь к вентиляции, но тут заметил, что в нескольких пробирках, стоявших перед ним на столе, еще теплилась жизнь. Промчавшись мимо массивных микроскопов, проскользнув под толстыми трубками тянущихся с пола энергопроводов, усач что было сил навалился сначала на один сосуд с плодовыми мушками, а когда тот с грохотом скатился и упал вниз на плитку, то же самое проделал со вторым.
С тревожным еле уловимым гомоном дрозофилы разлетелись по комнате, трепеща от страха и ничего не понимая. Они, словно безглазые, налетали на всевозможные предметы, встречающиеся на пути, падали вниз, взлетали и, фальшиво хохоча, начинали виражировать по лаборатории в диком танце.
«Они сошли с ума! – содрогнулся Лютоня, глядя на безумную пляску мушек. – А может, это я спятил?! Весь мир сошел с ума!»
Не теряя больше ни секунды, жук раскрыл внешние крылья, расправил взмаховые и, выбрав направление, взмыл вверх. С глухим жужжанием он мчался к спасению, не оглядываясь, уверенно рассекая темноту.
Найдя небольшое отверстие в вентиляционной решетке, Лютоня забрался в полость узкой стальной трубы и оказался в такой кромешной мгле, что перестал видеть собственные усики. Повинуясь дыханию ветра, гнавшего к нему запах химикатов и звериных шкур, вызывавший тошноту на голодный желудок, усач мелкими шажками засеменил вперед, ужасаясь крикам отчаянья и боли, доносившимся откуда-то снизу из помещений вивария. Огромные, измученные жаждой, голодом и истязаниями, как и он сам, звери кричали, плакали и в отчаянье бились о прутья своих клеток.