Первым порывом Лютони было спасти несчастных. Горя искренним желанием помочь, он миновал просторный отрезок трубы и свернул в ответвление поуже.
«Отчего двуногие так жестоки? Почему они превращают в бесполезное крошево несчастных насекомых и животных? Неужели мы рождены на этот свет только для того, чтобы быть забавой, игрушкой в сильных руках?» – размышлял усач.
Он не знал, сможет ли выбраться сам, и как помочь другим, но разве смог бы он жить на воле, зная, что здесь страдают и гибнут невинные существа? Вдруг мысли жука прервал громкий механический щелчок. Затем из глубины земных недр раздался оглушительный рев мотора, и заработал механизм, поднявший сильнейшую бурю в вентиляционной шахте. В неистовом потоке воздуха невозможно было дышать. Перепуганный жук гнул тонкие усики, вот-вот рискуя их переломать. Гигантский вихрь или чья-то благословенная длань закружили Лютоню вместе с мельчайшими частичками пыли, и его хрупкое светло-синее тельце моментально подбросило ввысь, спасая, избавляя от пучин скорби, от стремительных водоворотов терзаний, от бессмысленных чудищ, от лютой, медлительной, мученической смерти. Они пожалели его, взяли, да и спасли, даруя нечто новое, светлое – Надежду на Жизнь.
___
Глава 3. Две луны.
Подхваченный потоком воздуха, Лютоня стремительно помчался по системе вентиляции. Всё смешалось: четыре стены большой комнаты, пол, потолок, звуки ревущих лопастей вентилятора, огромные термостаты, вставшие на дыбы словно кони, стальные клетки вивария с обитателями внутри и без, серое здание с желтыми провалами окон и хрустальные вспышки зарницы на ночном небе. Небе! Видневшемся где-то совсем близко, за некрупной стальной решеткой. Он ощутил мощный воздушный удар. Окружающее пространство вздрогнуло, а затем так взбрыкнуло, что его на несколько метров подкинуло вверх сильным порывом ветра и месте со столбом пыли выбросило из трубы куда-то ввысь, закрутило как в водовороте, засосало в воронку чудесной природной магии – и вот она, свобода! На самом деле, не во сне!
Звезды сияли как солнца, пламенели словно пылающие печи. Распростертая на синем велюре луна источала незнакомые ароматы полыни и гвоздики, заставляя быстрее биться сердце. Повинуясь древнему как вселенная инстинкту, он уверенно взмахнул крыльями и, чувствуя, как упруго и надежно сам лунный свет поддерживает его тело и несет вперед, устремился к манящему светилу. Как величественные предки, жившие еще в эпоху динозавров, Лютоня ощутил себя бесконечно могучим и весомым. Годы эволюции хоть и превратили его в крошечную букашку с хрупкой, почти невесомой плотью, но Дух Лютони остался тем же, что и миллионы лет назад. Именно он заставил жука рваться на волю, и именно он дает силы всем его сородичам бороться за жизнь, снова и снова совершая невозможное: открывать пластиковые крышки банок, ускользать от сачков, биться в стекло и прогрызать спичечные коробки. Концентрированная жажда свободы, заключенная под беззащитным экзоскелетом, – это единственное, что не смогли отнять у насекомых ни Создатель, ни более сильные его творения.
Усач зажмурился на мгновение и вдруг понял, что слышит и чувствует, узнаёт воспоминания тех, кто жил до него. Ночь вдруг раскрасилась ярким заревом, полыхавшим в дальних уголках, отпечатывающимся столетиями на скрижалях генетической памяти. Луна и звезды исчезли, уступив многовековой небосвод древнему солнцу. В голове разом все кузнечики ослепительного июньского полудня издали ровный, плоский, не выше тишины, и потому кажущийся тишиной ясный звон. Неведомая сила несла его прочь из этой проклятой жизни в новую, предсказанную, манящую. И вдруг реальность вновь завладела его сознаньем — прямо на глазах облезала ткань видимости, оберточный холст красоты. Расходились, разъезжались швы времени, осыпались поздние наслоения. Стирались, исчезали, свернувшись как свиток, стены, бетонный холод плитки, гудение ламп дневного освещения, истлевали как спугнутые птицы, едкие химикаты, растворяющие трахеи, треснули тесные пробирки. И сквозь всё это властно проступали, вновь возвращая в реальность, озарённые реликтовым светом истинные вещи: речка, сверкавшая как молния, лес и луг, деревья, сады с огородами, луна, слившаяся с небом словно тень, звезды, травы, стрекотание цикад. Тот же мир, но всё его наполняющее было не тем, чем виделось из окон пропахшей страданиями лаборатории: не полым, не дутым, не пустым, не прожеванным и выеденным изнутри в труху вертлявой скользкой смертью, но наоборот, — прочным и сочным, сделанным навсегда из доброго вещества тишины и света.