На другой день в полдень Саладин явился к дверям храма Господня Гроба и увидел зрелище довольно трогательное — усиленные отряды войск окружали вход, а многочисленная толпа паломников, вопя и плача, старалась оттеснить сарацин от врат святыни. Тем временем, Патриарх со всем своим причтом заканчивал обходить вокруг храма крестным ходом. Увидев Саладина, он, вопреки ожиданиям султана, не сверкнул глазами и не проявил в своем взгляде никакого иного чувства, кроме смирения. Саладин почувствовал, как в душе у него что-то дрогнуло, он подспудно осознал, что поступает неправильно, глупо, пагубно для самого себя, что чудо все-таки произойдет, а он, грозный султан, будет посрамлен. Но почему-то ему претило отменить вдруг свои указы и позволить назарянам свершить таинство так же, как они свершали его каждый год.
Патриарх и весь его причт остановились у одной из стен храма чуть поодаль от двери и стали молиться. Двое из епископов заплакали, остальные выказывали завидную стойкость и смирение. Толпа, негодующая у входа, стала медленно успокаиваться — пример Патриарха оказывал на паломников несомненное воздействие. По приказу Саладина, стража образовала коридор, по которому султан мог пройти к дверям храма. Везирь Мирое Шаро с лязгом открыл замок и распахнул двери. В тот же миг ослепительное полуденное солнце, горячими волнами льющееся с неба, стало меркнуть, все невольно обратили свои взоры вверх и увидели черную тучу, неведомо откуда набежавшую и накрывшую собой светило; мощное холодное дыхание волной скатилось на головы присутствующих, и почувствовав его, Саладин остановился в пяти шагах от дверей храма. Ему стало жутко, сердце забилось в тревоге, во рту пересохло. Он сказал, обращаясь к везирю Мирое Шаро:
— Возьми пучок свечей и ступай в Кувуклию. Как только вспыхнет Огонь, зажги им свечи и как можно быстрее неси их сюда. Постой, возьми, на всякий случай, двух людей.
Везирь Мирое Шаро, один из тех, кому Саладин доверял почти как самому себе, исполняя приказ своего господина, с пучком свечей и в сопровождении двух воинов исчез во мраке храма Гроба Господня. Тем временем на улице перед храмом сделалось еще темнее. Саладин вновь посмотрел на небо — черная туча поглотила солнце и замерла, будто вознамерившись переварить светило в собственной черной утробе. Толпа паломников окончательно перестала галдеть и наседать на стражу. Следуя примеру Патриарха, все христиане молились, и лишь некоторые из них, громко всхлипывая, плакали. Везирь Музгар Али, стоя за спиной своего господина, промолвил:
— Мой повелитель, двадцать пять летописцев в данную минуту скрипят перьями, описывая сей великий миг торжества ислама.
— Рано торжествовать… — почти простонал Саладин, слегка оглянувшись на своего верного везиря.
Тягостные минуты постепенно одна за одной иссякали, туча, насевшая на солнце, так и замерла на одном месте, и после недавней жары было даже прохладно. Саладин загадал, что как только солнце вновь появится, все само собой разрешится. Но время шло, и время замерло и все словно провалилось куда-то, где нет времени вовсе. Наконец, не выдержав, султан приказал Музгару Али:
— Ступай туда и посмотри, что там происходит.
Везирь быстрым шагом отправился исполнять поручение и исчез в глубине храма. Казалось, он тоже пропадет навеки, но вскоре его фигура в белых одеяниях, украшенных золотыми узорами, появилась в дверях.
— Повелитель. — обратился Музгар Али к султану, — они сидят там в полной темноте и ждут, но никакого пламени до сих пор нет и, по-видимому, не будет.
— Я так и знал, — усмехнулся Саладин. — Этого и следовало ожидать. Ступай к ним снова и скажи…
Но Саладин не договорил, ибо в сей миг он услышал треск, от которого ему показалось, будто у него лопается грудная клетка, а в следующую секунду он увидел, как зашевелились Патриарх и его окружение, а на стене перед ними образуется трещина и в этой трещине мерцают какие-то искры. Еще мгновенье, и искры разгорелись ярким лиловым пламенем, рвущимся прямо из трещины, образовавшейся в стене. Патриарх возжег от этого пламени пучок свечей и протянул его своему окружению, и в руках у всех зажигались свечи и пучки соломы. Святой Огонь распространялся быстро и непобедимо, а удивленные стражники послушно передавали зажженные пучки свечей и соломы к толпе паломников, восторженно ревущей и рыдающей теперь уже на радостях. Люди окунали в Огонь свои лица, умывались неземным пламенем, проводили им по своим болячкам и ранам, и Саладин в ужасе видел, что бороды христиан не загораются от соприкосновения с чудодейственным Огнем, ресницы и брови не опаляются. Кто-то передал пучок свечей, горящих Святым Огнем Музгару Али, и тот молча, в полной растерянности, протянул их своему господину. Саладин трясущимися руками принял из рук — везиря это пламенеющее чудо и поднес Огонь к своему лицу. Сначала ему показалось, что он ослеп, затем ему увиделся дивный божественный лик, но лишь на мгновенье, Саладин полностью окунул лицо свое в пламя и испытал неизъяснимое, ни с чем не сравнимое и никогда не испытанное наслаждение. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, султан оторвался от пламени и поспешил вернуть горящие свечи Музгару Али. Тот в неописуемом трепете принялся тоже умываться Святым Огнем к величайшему удивлению везиря Мирое Шаро, только что вышедшего из дверей храма.
— Велик и силен Господь Бог назорейский! — воскликнул в экстазе Музгар Али. — Отныне и я — христианин! Мой повелитель! Великий Салах-ад-Дин Аль-Аюби! Отныне мы все станем христианами!
Тотчас сверкнула сталь клинка, голова Музгара Али отделилась от туловища и со стуком упала на камень мостовой. Отбросив в сторону окровавленную саблю, везирь Мирое Шаро подскочил к Саладину и подхватил его под руку, ибо великий султан едва стоял на ногах. Еще двое обступили Саладина и повели его прочь от этого места, где христиане, ликуя, продолжали как дети, радоваться своему Святому Огню. Солнце, освободившись из черной тучи, вновь ярко засияло.
И это желание великого навигатора ордена Креста и Розы исполнилось — веселость Ричарда Львиное Сердце истаяла, будто ее и не бывало. Причиной стала внезапная и страшная гибель Конрада Монферратского, недавно избранного Иерусалимским королем и не успевшего даже отправиться в поход на завоевание своего королевства и столицы. Ужаснее всего, что Конрад был убит в полдень Святой Субботы, находясь у дверей храма в Тире. Он намеревался дать клятву, что в Следующую Святую Субботу будет присутствовать при возжигании Огня Господня в храме Животворящего Гроба в Иерусалиме. Намерение его было твердым и окончательным, ибо в случае возвращения Ричарда в Европу, Конрад становился единственным и главным вождем крестового воинства. Ужасно и то, что никто не заметил, как все произошло. Рядом с ним в храм входили рыцари Анри де Клермон и Гюи де Бурбон, за ними следовали епископ Бове и летописец Урсуе де Лорм, далее — многие другие достойные рыцари. Внезапно, из груди Конрада вырвался страшный хрип, и новоизбранный король стал хвататься руками за плащи де Клермона и де Бурбона, а епископ Бове и де Лорм вдруг увидели, что из затылка у Конрада торчит рукоять кинжала, из-под которой на белый плащ брызжет тонкая, но упругая струйка крови. Но мало и этого — в груди у Конрада чуть пониже сердца, также был обнаружен воткнутый кинжал, из чего следовало, что ассасинов было двое. В том, что это дело рук ассасинов, ни у кого не оставалось сомнений. Только эти изверги умеют совершить убийство в людном месте и остаться незамеченными. Не успели рыцари положить Конрада на ступени храма, как он уже был мертв. Странно вообще, что после таких ран он оставался жив еще несколько секунд.
Зловещий список, в тайне хранящийся у Жана де Жизора, пополнился еще одним знаменитейшим именем. Хотя Жан и не своей рукой прикончил Конрада, он льстил своему угрюмому самолюбию тем, что как бы сам организовал это дерзкое убийство. Дело в том, что незадолго до свершившейся трагедии Жан имел беседу с неким купцом из Алеппо, который намекнул ему, что если высокопоставленный тамплиер не поскупится на пару десятков бизантов, одним Иерусалимским королем станет меньше. И вот совпадение, названная сумма как раз нашлась у сенешаля Жана де Жизора. В отличие от Саладина, Жан даже не подумал о том, что не дай он денег, убийство Конрада все равно состоится.