Особенное тепло на сердце Верхая распространялось от того, что он уже купил норковую шубку и кофеварку с золотым фильтром – вещи, предназначенные для овладения Симеоной, девушкой, которую Верхай решил, как он говорил друзьям, «осеменить в целях размножения». Симеона происходила от корня славного художника-деревенщика Нестора Неручайки. Семья эта имела неподалеку от станции метро «Динамо» две больших сталинских квартиры на одной лестничной площадке. Половина этого жилья была отдана под студию живописца. Бывая там с частными визитами, Верхай обалдевал от гигантских полотен, с которых на зрителя ехали трактора в алой вечерней заре, где закусывали, лежа на жнивье, жизнерадостные комбайнеры, а селянки в скромных, но красивых нарядах играючи вязали снопы.
Сам Неручайка обычно сидел в кресле напротив очередного шедевра, босиком, в толстовской рубахе, и курил трубку, задумчиво уперев взгляд в полотно. Время от времени он вскакивал, подлетал к холсту и сильным ударом клал очередной мазок. Потом снова успокаивался в кресле и как бы исчезал из бытия.
Симеона же была просто красавицей, родившейся на пятнадцать лет позже Верхая. Увидев ее однажды на выставке, Николай понял, что любит ее безоглядно и хочет быть с ней долго, возможно, всегда. И хотя внутренний голос нашептывал живописцу, что вообще-то он влюбляется таким образом уже не впервые, он начал обивать пороги Неручайки.
Как это водилось в его обычаях, Верхай не стал тянуть с объявлением своих планов и довольно быстро поделился с семьей намерением размножиться с помощью Симеоны, на что, кажется, получил в общем благосклонный ответ. Николай уже был известен среди художнической братии как человек не бездарный и хваткий до денег. А то, что он пил много вина, в этой среде мало кого смущало. Если здесь и были непьющие, то двое из троих таили в бренном теле «торпеду». Заикание же Николая могло выглядеть даже мило, ведь спотыкаясь, он говорил неглупые вещи, в отличие от некоторых своих коллег, не имевших ни заикания, ни способности рождать мысли.
Особенно Верхаю нравилось то, что Симеона тоже была художницей. В этом качестве девушка демонстрировала такую бездарность, что ее картины можно было приравнять к фантазиям пьяной обезьяны. Николай понимал, что здесь кроется главный залог будущего семейного счастья – ее преклонение перед его талантом. «Будет у меня Симка ручной кошкой», – соображал Верхай в размышлениях о грядущем браке.
Но фасон перед этой небедной семейкой надо было держать. И вот теперь он достиг того, что было невозможно в Москве. В его гостиничном номере стояла роскошная кофеварка «Крупп» с золотым фильтром, приборами для «эспрессо» и «капуччино», а в гардеробе радовала глаз упакованная в дивный, почти хрустальный целлофан светло-бежевая норковая шуба длиной до пят и стоимостью в пять тысяч зеленых денег. Можно было являться на «Динамо» со сватовством.
Находясь в таком блаженном настроении, Верхай услышал, как часы на ратуше пробили одиннадцать. Он положил кисти на подставку мольберта и отошел в тень уличного кафе, где его уже поджидал официант, выработавший за две недели условный рефлекс на русского.
– Wie gewohnlich Herr Kolian? – спросил он с угодливой улыбкой.
– А то, конечно, г-говенлих. Пива и ш-шнапсу. Только самогону вашего малинового не надо. Судорога с него. Русской д-давай.
Герр Колян сидел в тени парусинового козырька, тянул кисловатое пшеничное пиво, хорошо осаждавшее вчерашний перегар, и любовался округой. «Живут же, чебурашки, – думал он. – А ведь сами – хрен-те что. Порода кой-какая. Красивых баб почти совсем нет. Вырождаются, видно. А живут хорошо. К примеру, городишко этот размером с наш Окоянов. Но сравнить никак нельзя. Вот пришел бы я к нам в «Голубой Дунай» пивка попить. Посреди помещения лужа, пиво прокисло, на бочках вдоль стены алканы недопитых кружек ждут. Буфетчица в такую задницу послать может, что маму родную забудешь. Эх, Расея! А ведь все равно народ у нас лучше. Сочнее. У каждого башка шурупит, каждый сам себе голова. Не знаю, видать что-то мне непонятно. Здесь пиво хорошее, а народ полудохлый, у нас народ хороший, а пиво полудохлое. Вот, бля, и разбирайся».
– Gestatten Sie bitte? – услышал он над ухом мужской голос и, очнувшись, увидел перед собой коренастого рыжего мужичонку, по виду сильно напоминавшего единственного окояновского еврея Мотьку Ханина.