Опять я нарезался, пришла в голову привычная мысль. Сколько же я загрузил? Дай Бог памяти… Сначала с жидком этим рыжим. Потом спал. Потом приехал Мюрриц, выпили с ним две бутылки бургундера. Он уехал, а я пошел в «Бирамт», сидел там часов до одиннадцати. Пил пиво, запивал шнапсом… Или наоборот… Черт, голова болит. Все, с сегодняшнего дня – сухой закон. Надо работать… Ах, этот рыжий явится, в ресторан пойдем. Что это он в меня влюбился? Чего надо ему? Непонятно. Пристал, как банный лист к жопе. Борухом вроде зовут. Липкий Борух. Не нравится он мне. На хрен мне его выпивка, своей хватает. Ну его к бесам. Не пойду никуда, скажу – желудок болит.
Верхаев встал, достал из холодильника бутылку холодного пива, жадно выпил ее и упал в постель. Он уснул на пару часов, затем снова выпил пива, но в сон погрузиться уже не мог. Пришлось добавить стакан водки. Это помогло отключиться до вечера. Разбудил его звонок телефона.
– Коленька, родной, – услышал он в трубке голос Зейца, – ты еще не готов? Я уже думал, что ты успел создать целый пейзаж, и мы отметим это дело в одном тепленьком местечке.
Чертыхаясь, Верхай натянул на себя джинсы и майку, плеснул в лицо холодной водой и спустился в вестибюль.
Через пятнадцать минут они сидели в полутемном зальчике ночного клуба. Николай освежал иссохший организм мартини с водкой, тупо смотрел на Боруха и соображал, что все это значит. Зейц ему не нравился, причин для столь радушного и угодливого поведения нового знакомого он не видел. Будучи человеком тертым, Верхай решил вопросов не задавать, а посмотреть, к чему подведет дело сам представитель еврейской диаспоры в Австрии.
А тот вел разговор вокруг да около, адресуя его в основном к московской жизни Николая. Однако на сей раз художник был почти трезв и о своей гениальности особенно не распространялся, заставляя собеседника искать все новые и новые заходы.
Что касается спиртного, то тут роли поменялись. Адаптировавшийся к алкоголю Верхаев пьянел медленнее, чем его не прошедший российскую школу пьянства собеседник. Опрокинув три рюмки шнапса и «отлакировав» их двумя бокалами пива, Борух осовел. Глаза его начали косить, речь стала невнятной, мысли путаными.
Он не мог решить, казалось бы, простую задачу: вывести Верхая на разговор о Булае, «узнать», что тот собирается приехать в Вену, и договориться о встрече втроем. Только и всего. Но Верхаев даже и не заикался о своем дружке.
Добавив еще рюмку, Борух решил приблизить тему к заветной цели и неожиданно спросил художника:
– Ну, а друзья у тебя поблизости имеются? В других, например, соседних странах?
– Не п-понял, старик. Какие-т-такие друзья? – насторожился Верхай.
– Да это я так, к слову спросил, – заметив острый огонек во взгляде художника, ответил Борух, – забудь, давай лучше по маленькой.
Художник выпил налитую Зейцом рюмку, и накопившееся раздражение нашло свой выход:
– Т-ты, мастер, чего об меня трешься? Я чего, медом намазанный? Может п-подослали тебя вражеские р-разведки? Я ведь к-книжки читаю, т-тоже не д-дурак какой.
– Коля, дорогой, как ты только подумать такое можешь. Да я тебя увидел – и сразу прошлое в душе воспламенилось. Детство, юность, комсомол, можно сказать. Никуда ведь не денешься, что прожито, то прожито…
– Т-ты это, за м-мудака меня н-не держи. Т-ты же, бля, шпион рыжий, на м-морде написано. П-по ух ваткам видно, ч-то провокатор. П-поп Г-Гапон, гнида. В н-ночной б-бар меня заманил, потом г-голого с б-блядями заснимешь и п-подписку о с-сотрудничестве подсунешь.
– Коленька, дурашка, да какие у тебя секреты…
– А ч-то ты п-про знакомых спрашивал? А-А-А! У меня знакомых есть очень-таки! Так что вали отсюда, к-крути п-педали, пока под пи… ды не дали…
– Да ты что себе позволяешь, да я в полицию – заика недоделанный…
Лучше бы Борух этого не говорил. В жизни Верхая могли смертельно обидеть только две вещи – неосторожное слово в адрес матушки, положившей жизнь на его воспитание, да насмешка над его заиканием.
Вскоре вечернюю тишину засыпающего Нойенкирхена нарушил топот двух пар бегущих ног, крики “Hilfe” и глухие удары башмака по ягодицам. Это советский художник Верхаев ставил точку на попытке ЦРУ разыграть его в подходе к Булаю.
Через пять минут оба нарушителя спокойствия были задержаны полицейским патрулем и доставлены в участок. Пострадавший Зейц, оказавшийся свежеиспеченным гражданином Австрийской Республики, проявил высокий гуманизм и просил представителей власти не давать делу официального хода, хотя те собственными глазами видели, как сотрясалась на бегу его задница от пинков тяжелой ноги живописца.