Рико поначалу пытался забыть о разговоре, но потом эти мысли овладели им полностью. Они поселились в его рыжей голове, и день за днем Рико Беда стал строить картины своего безбедного будущего на полученные от продажи «стингеров» деньги. Он представлял большой и богатый особняк у себя в Нью-Арке, радостную Лолиту, выгружающую из «Бьюика» коробки с нарядами, отдых на Багамах и еще кучу всякой приятной ерунды. Почему бы ему, черт побери, однажды не поселиться в «Шератоне» и не попользоваться услугами вышколенной прислуги? Сколько можно останавливаться в затертых дырах, где прислуга обратит на тебя внимание, если только ты забьешься в конвульсиях?
Предчувствие красивой и беспечной жизни вместо пенсионного прозябания все больше и больше захватывало майора Коллету, и он начал уже подумывать о том, как лучше уволочь «стингер». Доступ к комплексам у него был, они не находились на какой-то особенной охране. Вынести его вечерком в каком-нибудь тряпье или коробе, бросить в салон своего джипа – и порядок. Можно везти покупателю. Вопрос в другом: на следующее утро или днем пропажа будет обнаружена, и начнется расследование. Следы приведут к нему. Надо подумать, как обезопасить себя. Во-первых, можно утащить ракету без упаковки. Оставшаяся упаковка будет являть наличие оружия до тех пор, пока кто-то не сунется внутрь. Значит, следствие все-таки будет, но только позднее. Это уже лучше. А что, если разрядить комплекс и продать только головку наведения? Ведь в ней-то весь фокус. За нее русские дадут не меньше, чем за всю трубу. Вся эта конструкция без головки может простоять довольно долго. Но как ее снять? Да и можно ли ее снять, ведь Рико ничего не соображает в этих делах. Надо думать.
Это было три года назад. Данила с Кренделем сидели в огромном зале мюнхенского «Хофбройхауза», тянули пиво и глазели по сторонам на веселящуюся публику. В помещении, по размеру напоминавшем зал ожидания Казанского вокзала, рядами стояли длинные столы и скамьи, на которых сидели гости. Местных выходцев из провинции сразу было видно по одежде. Мужчины выделялись на общем фоне неизменными кожаными штанами с нагрудниками, а женщины – расшитыми платьями, называемыми здесь трахтами. Люди пили пиво из литровых «фасов», громко пели и раскачивались, уцепив друг друга под локти. Мощные официантки бегали между рядами, разнося тяжелые кружки по четыре в каждой руке. Помимо местных жителей, в зале было полно туристов, не столь стойких к «Пауланеру», как баварцы. Крендель с ухмылкой наблюдал, как какой-то хлипкий парень студенческого вида вытравливал излишки пива в огромную восьмигранную урну высотой ему по грудь. Такие урны стояли вдоль прохода явно для тех, кто не успевал добежать до туалета.
Данила толкнул Корнеева в бок, показал на одиноко сидящего мужчину с лицом сказочного Гоблина и, стараясь перекричать шум, произнес:
– Спорим, Крендель, что это американец?
– По-моему, это клинический идиот, – ответил Крендель.
Данила с улыбкой взглянул на своего дружка. Он души не чаял в Женьке за его надежность и порядочность. В этом физически мощном парне, родившемся и выросшем в семье офицера, сочеталось много ценных качеств, и разведка была для него самым подходящим местом. Крендель был совершенно лишен амбициозности и щедр так, как бывают щедры только сильные телом и мудрые душой люди. С этим очень гармонировало его олимпийское спокойствие, о котором ходило множество правдивых историй. Кое-какие ситуации Данила испытал сам, и поэтому на самые рискованные операции брал только Кренделя.
– Сколько даешь за проигрыш?
– Как всегда, большую «Смирноффку».
Данила встал, подошел к незнакомцу и спросил по-немецки разрешения подсесть. Тот понял, о чем идет речь, но ответил на английском языке. Через пять минут они уже познакомились, пили пиво и пытались общаться – несмотря на стоявшую в зале какофонию. Крендель, оставшись один, стал наблюдать за крепкими, сдобными официантками, носившимися мимо него с пивом и закусками. Это были женщины в его вкусе.