— Что?! — сморщился Аксён.
— Шучу, шучу, — успокоил дядя. — Шутка. Пей кофе, давай подгорячу.
Аксён протянул кружку. А что, где-то там ведь едят какие-то ласточкины слюни или еще что такое и клопов каких. Кофе из беличьих какашек…
— Дядя, а что вы там рассказывали вчера… Ну, стихотворение. Про ворона.
— А, это… — Дядя Гиляй почесал уже лоб. — Я шепнул, друзья сокрылись вот уж многие года… ты-ры-пыры ты-ры-пыры как надежда навсегда, ворон каркнул, ворон каркнул, ворон каркнул никогда… Не помню, как его звали, писатель и поэт.
— Поэт?
— Ну, и поэт тоже. Он сошел с ума и утопился. А может, под поезд бросился. Под бронепоезд.
— И умер?
— Конечно. Кто же после поезда выживает… А ты стихи сочиняешь?
— Да не…
— А что так? — удивился Гиляй. — Все нормальные ребята сочиняют стихи. Я вот сочинял. Когда был влюблен. Глупые, конечно…
— Я тоже сочиняю, — вдруг признался Аксён.
— Про любовь?
— Про Робинзона Крузо.
Дядя икнул от неожиданности.
— Интересная тема… — сказал он. — Необычная… Никогда… Может, прочитаешь что-нибудь.
— Да я больше не сочиняю…
— Ну, из раннего тогда. Наверняка это очень познавательно.
— Ну да…
Аксён принялся вспоминать. Стихи про Робинзона Крузо он бросил сочинять год назад и с тех пор ничего не создал. Но старое помнил.
— Ладно, прочитаю, — сказал Аксён. — Только смеяться не надо.
— Не буду, — заверил дядька. — Стихи — это вообще не повод для смеха, стихи — это трепет души. Давай, Иван.
Аксён вздохнул и пробубнил:
Аксён замолчал, взглянул на дядю: одобряет или нет? Понять по лицу было трудно.
— Мне кажется, лучше так: «И Пятница — баран», — сказал дядя. — Может быть. Я не очень разбираюсь, если честно. Знаешь, я однажды немного… Ну, короче, попал. И там была «Карманная поэтическая библиотечка», я ознакомился… Два раза. Послушай, Иван, ты мне кастрюлю старую принеси, ладно?
— Зачем?
— Свинец плавить буду.
— Да где вы сейчас свинец найдете, его давно уже весь переплавили…
Дядя Гиляй хмыкнул.
— Я сюда пешком шел, — сказал он. — Чтобы вспомнить юность. Ты знаешь, что у нашей семьи тут был завод?
— Конный? — спросил Аксён.
— Почему конный, кирпичный. А Ломы были нашей вотчиной. Кирпичный завод, табуны, две мельницы…
Врал дядя. Разъезд Ломы только в девятьсот десятом году был построен, это Аксён точно знал. Но с дядей не спорил, пусть врет. Может, он от этого умнее себе кажется, а взрослые, когда кажутся себе умнее, всегда добреют. И денег дают.
— Впрочем, это неважно. Я брел по родному тракту, леса-перелески, ностальгия… И вот гляжу: яма вроде как. А я тогда заблудился немного, чуть в сторону сбился. Яма. Ну, думаю, кто-то стройматериалов в семьдесят лохматом натырил, припрятал, а все равно посадили, так схрон и загнил. Ну, решил на всякий случай поглядеть. Поковырялся, а там аккумуляторы. Целая гора. Наверное, тонны полторы. Ну, конечно, лучше выплавить… Короче, нужна кастрюля. Имеется?
— Ага. От Борьки осталась…
— Что за Борька?
— Поросенок… Раньше у нас жил. Давно.
— Сожрали? — сочувственно осведомился дядя Гиляй.
— Убежал. В лес.
— И правильно сделал, — покивал дядя Гиляй. — А что, сейчас жить в лесу можно, волков нет, все спокойно, знай трюфеля откапывай… Я бы тоже от вас убежал, злые вы люди, кого хочешь сожрете…
Аксён кивнул.
— Слушай, Иван, а что у вас в сарае? — Дядя Гиляй указал туркой. — Полезное что-нибудь встречается?
— Не знаю. Там много чего… Парашют, к примеру.
— Парашют? — удивился дядя Гиляй.
— Ага. Чугун из леса притащил.
— А откуда он в лесу?
— Не знаю… Чугун гнал, что диверсант тут приземлился. Вынюхивать про наши ракетные базы.
— Парашют — это вещь, — задумчиво сказал Гиляй. — Я потом посмотрю.
— Зачем кому-то нужен парашют?
— Ну, — дядя поболтал туркой, осаживая гущу, — кофе будешь?
От кофе из африканских сусликов Аксён отказался.
— Парашют — вещь серьезная, — повторил дядя Гиляй. — Из него можно легко сочинить тент. Или прекрасную палатку. Или парус.
— Парус?
— Конечно! Отличный парус. Поставить на надувную лодку, ну, или на обычную — и вперед! Я, когда был в твоем возрасте, отсюда каждый раз сбегал. И на Волгу, и на Оку. И на Енисей. Один раз даже не поймали…