«КамАЗом» Чугун обычно хвастался в самом начале. В средней стадии похвалялся, как он рвал всех в Гудермесе, на финишной прямой следовал рассказ про то, как он бухал в Кинешме с губернатором и перебухал его с большим преимуществом.
— И этих еще просили… — Тюлька передал Крыловой авоську, — …анчоусов…
— Нет у меня анчоусов! — разозлилась почему-то Крылова. — А пиво малолетним нельзя продавать!
— Да продай ты ему, тетя Таня, а то его Чугун поколотит, — сказал Аксён.
Крылова принялась отсчитывать бутылки и ругаться, у Аксёна заболела голова, он прикинул, куда, и отправился на запад. Решил прогуляться немного, часиков восемь. Четыре в одну сторону, четыре в другую, вдоль и против ветра. Так время пройдет гораздо быстрее, через восемь часов он вернется, и, может быть, они уже приедут. Даже, скорее всего, именно сегодня, двадцать четвертого числа, они и должны приехать! Дядя Гиляй сегодня приехал, а события все время идут стаями, почему бы и Семиволковым не приехать?
Запросто. Они всегда приезжали неожиданно… Хотя нет, раньше он всегда знал день. Да ему и не надо было особо ждать приезда, он и так почти каждый день с ней встречался в городе. А сейчас…
По-другому все получилось.
Он шагал на запад между магистралями. Мимо летели составы, иногда он попадал между двумя сразу, это было забавно — стоять между грохочущими стенами.
И страшно чуть, совсем немного.
За четыре часа он сделал шестнадцать километров, определил по столбу. До Москвы было пятьсот восемьдесят один, он спустился с насыпи в лес и два часа сидел, глядя на поезда, потом отправился домой.
Вернулся около шести, в четыре часа не уложился, устал, спина разболелась. Хотелось забраться в ванну. Аксён всегда хотел поваляться в ванне, как в кино, чтобы — с фиолетовой пеной, с прозрачными шариками, с солью. Только не получалось никак, в Ломах ванны ни у кого не было.
Ну, или в крапиву ноги. Только и крапивы сейчас не сыщешь, весна…
На перроне возле ларька сидел уже один Тюлька. На той же самой урне перевернутой. Спал, слюна по подбородку. Рядом стоял однорукий робот, из Петькиных игрушек. К роботу была привязана тележка с гайками, видимо, Тюлька определял, сколько в роботе лошадиных сил. Проверял, утомился, уснул.
Аксён сел рядом. Киоск был уже закрыт, Крылова отправилась смотреть телевизор.
Аксён ткнул Тюльку локтем.
— Чего?! — дернулся тот.
Свалился с урны, урна толкнула робота, тот завелся, поволок телегу с гайками в сторону Новосибирска.
— Как там? — спросил Аксён.
— Не приехали…
— Я не про Волковых.
— А, у нас, что ли?
Аксён кивнул.
— Совсем нажрались, — зевнул Тюлька. — Как Чугун взялся за табуретку, так я уже и удрал. Тут хорошо. Слушай, Аксён, давай все-таки шалаш починим, а?
— Починим… Потом…
Двадцать четвертое оказалось пустым. Из-за дяди. Он выбрал лимит приездов. Мог бы приехать завтра или — еще лучше — никогда не приезжать, а он сегодня приперся. И все испортил.
— Ладно, Тюлькан, поднимайся. Домой двинем, жрать охота.
— Я не пойду. — Тюлька снова устроился на урне. — Еще часа три надо подождать, потом можно уже. Ты иди, а я потом уже…
— Как знаешь. Робота лови.
И Аксён двинул домой.
Во дворе разворачивался пикник. Вернее, уже сворачивался. Костер прогорел, тела располагались вокруг, в покрышках. Мать спала, в последнее время она часто спала. Дядя курил сигару. Чугун пребывал в полуживом состоянии, в последнее время он часто в нем пребывал.
— Ты где шлялся? — промычала очнувшаяся мать.
Аксён не ответил.
Мать рассмеялась.
— Это точно, — очнулся теперь уже Чугун. — Правильно мама подумала. Ждал свою дуру… Ромуальд наш, Ромуальд… Мама, твой сын верит в любовь…
Чугун забулькал.
— Любовь — это прекрасное… чувство, — с трудом заметил дядя Гиляй. — Кто не любил, тот это… не жил, короче… и не дышал… помаленьку… Как сказал великий Петрарка… ты, как змея, в мой душ вползла украдкой…
— Короче, дело к ночи. — Чугун выбрался из покрышек. — Я что-то устал немного, давайте потанцуем…
Включил музыку.
Шансон. Самый растрэшовый. И принялся плясать. Извиваться то есть. Паскудно так, будто из Чугуна вытащили большую часть костей, одна дрянь осталась. И даже подвывал что-то там. Про любовь, какой она должна была быть в его понимании.
Мать механически хлопала в ладоши.
Дядя не вытерпел и с трудом возвысился над догорающим костром.
— Высвисте… Выключите это. — Он повелевающее указал на магнитолу. — Это невыносимо, право, как в бабочкарии…