Она всю жизнь меня так и звала - Ляночка. Не Яночка. А сама иногда заговаривалась, и представлялась вместо Анна Ивановна, почему-то Анна Куприяновна.
Но этого же не может быть? Это же как в кино.
- Это точно я? - вернула я бумагу. - Я, Зверева Ульяна Андреевна? И я умерла в пять лет? То есть для всех умерла, а на самом деле мне дали другое имя и увезли в другой город?
- Да, моя девочка. Для меня вы обе, вместе с бабушкой сгорели в своём доме. А теперь загадывай желание. Задувай свечи. А я, пожалуй, налью себе чего-нибудь покрепче и расскажу кое-что о том, что такое мать, похоронившая своего ребёнка.
Я свесила ноги с кровати, склонилась над тортом.
- Как звали мою бабушку? По-настоящему?
- Зверева Анна Куприяновна, - вернула она на нижнюю полку столика бутылку. И подняла стакан с виски. - Давай, давай, загадывай!
«Хочу... Чёрт побери! - зажмурилась я, набирая в грудь воздух. Но это ведь глупость - задуть свечи? Полная ерунда. Так почему бы не помечтать? Я ведь правда этого хочу. И всегда хотела. - Хочу быть женой Армана Чекаева!»
От сильной струи воздуха, что вырвалась из лёгких, все свечи погасли.
И вдруг зазвонил телефон.
Я смотрела на мать, не понимая, почему она не берёт трубку.
- Это твой, - в ответ пожала она плечами.
И я с недоумением уставилась на незнакомый номер.
Глава 10. Арман
«Ну давай же, Зверёк! - уговаривал я телефон. - Ответь, девочка!»
Понятия не имею, что я ей скажу. Понятия не имею, зачем звоню.
Но я третий день места себе не нахожу. И никакие вековые леса, горные пики и альпийские луга без кенгуру меня не успокаивают. А с того момента как Валентиныч скинул мне её номер, я уже раз десять открыл телефон, пока всё же решился.
Я машинально чертил пальцем по шершавой плитке бортика бассейна и слушал длинные гудки. Долго, пока механический голос не сообщил, что «абонент не отвечает». Как будто я сам не понял. Но перезванивать не стал - вернулся Эбнер.
Невысокий, полноватый, мешковатый даже в купальных плавках, Эбнер был из тех людей, что словно всегда были пожилыми, но при этом не старились. Я знал его без малого лет восемнадцать, или чуть больше, и всегда он выглядел помятым, отёчным, будто с вечного бодуна, и обманчиво безобидным. Разве что тогда седины было меньше, а теперь он стал белый как лунь. Эдакий комиссар Мегрэ в исполнении Жана Гобена или Леонов в «Джентльменах удачи». Выпивоха-добряк, только с подозрительно пытливым взглядом. А ещё под неказистым фасадом скрывались феноменальная память и недюжинный умище. Мой главный консультант, учитель, крупнейший аукционный специалист и человек, благодаря авторитету и связям которого, я теперь имею этот бизнес и то, что имею.
- Это ты чего тут понарисовал? Сердечки? - поставил Вениамин Наумович поднос с графином и закусками на край бассейна, плюхнулся в термальную воду. Поднял волну, нырнув, пока я с недоумением рассматривал свои художества: и правда два сердечка, перекрывающие друг друга. И, потом только, пригладив мокрую седину, сел рядом со мной на кафельную скамью. - Жениться тебе пора, Арман.
- Ты же знаешь, я не могу, - сполз я по кафелю в воду по грудь, положил голову на бортик и уставился в нереально синее вечернее небо.
- Всё ты могёшь, просто дал себе какой-то дурацкий зарок, - разлил он по стаканам мутную малиновую жидкость, и один подал мне.
- Опять твой забродивший яблочный сок?
- Не забродивший сок, а мост. А это вообще штурм - перебродившее виноградное сусло. Ты, дружище, в Австрии, а это настоящие символы её осени. Скажи спасибо, что я тебя на фестиваль «Крестьянская осень» с коровами и сеном не потащил.
- Спасибо, - повёл я рукой, словно отбивал поясной поклон и подвинул под затылок полотенце. - Мне твоих деревенских забегаловок хватило.
- Забегаловка, - передразнил он. - Да что ты понимаешь в настоящем хойригере? Это, между прочим, традиционная австрийская таверна. И ты от вопроса-то не уходи. Что с тобой, Армаш? Что-то не нравится мне, как ты киснешь.
- Я не кисну, Вень. Просто день такой. У дочки Андрюхиной сегодня день рождения. Давай, не чокаясь, за её отца, - поднял я голову. И высосал его сладенькую медовушку большими глотками до дна.
Эбнер только пригубил и отставил стакан.
- Сколько ей уже?
- Двадцать три. И Андрюхи уже восемнадцать лет как нет, а этот козёл всё живёт и живёт. А у меня из-за него руки связаны. До сих пор.
- Но ты-то восемнадцать лет бобылём не из-за него, а потому что зарок дал, что не женишься, пока долг не отдашь. А если этот князь, будь он неладен, ещё двадцать лет проживёт?