***
- Ольга, вы смотрели фильм «Газовый свет».
- … что-то не припомню.
- Это очень старый, чёрно-белый фильм, там Ингрид Бергман в главной роли.
- Нет, кажется, не смотрела.
- В этом кино муж героини Грегори, убеждал её, что та сходит с ума, чтобы скрыть собственное преступление. Он ищет в доме драгоценности, включая свет на чердаке. Из-за этого все остальные лампы в доме светят очень тускло.
Когда героиня говорит об этом мужу, он настаивает, что это ей только кажется, подспудно сообщает ей о, якобы совершённых ею поступках, о которых она ничего не помнит… Так героиня теряет рассудок.
- Не пойму… Куда ты клонишь?
- Твой муж убедил тебя в том, что ты «библиотечная мышь».
- Чёрт! Где ты этого нахваталась?
- От отца… Мой отец – психиатр.
- Ты правда так думаешь?
- Конечно… зря что ли всё детство просидела в углу отцовского кабинета, выслушивая исповеди людей? ... Это называется газлайтинг. От названия английской пьесы «Газовый свет». Газлайтинг – форма психологического насилия, главная цель которой заставить человека сомневаться в себе и в окружающей действительности… Ваш муж – психологический насильник.
- Допустим… Но двадцать лет прошло.
- А каков эффект!
***
Тот день в чужой стране действовал на Ольгу расслабленно.
За кассой рыбного магазина, будто на троне, восседала местная девушка размером с бегемотиху Глорию из мультика про «Мадагаскар», бездонные глаза которой, украшали нагло задранные вверх, искусственные ресницы.
А запястье левой руки - татушка «queen». (Королева).
«Так вот какие в этих краях водятся королевы!», - шутя - любя, подумала Ольга, отступив шаг назад. Потому что если смотреть на Глорию вблизи, то всё королевское величество в обзор не помещалось.
***
Ольге, женщине, считавшей себя обыкновенной: не низкой, не высокой; ни худой, ни толстой; всегда облачённой в неброские джинсы; тяжело уставшей от городской правильности, где бегемотихам (пусть даже с такими красивыми глазами) королевами быть не велено, необузданность Глории, её сочная демократичность была по душе.
И если б Ольга хоть слово знала на местном восточном языке, то она бы Глории обязательно с восхищением об этом рассказала.
Но приезд Ольги в эту страну случился внезапно, поэтому слов она не знала.
Поэтому просто улыбнулась.
Глория сдержанно, с королевским достоинством улыбнулась в ответ, жалобно пискнула кассовым аппаратом и услужливо шлепнула рыбину, упакованную в пакет, прямиком Ольге в руки.
Выйдя из магазина, женщина села в арендованный автомобильчик. И поехала, в так же арендованный ею, земляничный домик, готовить на ужин дораду.
***
И хоть пребывание её на этом острове, благословенно залитым солнцем, было скорее вынужденным, чем добровольным – всё ей здесь казалось прекрасным: пьянящий запах жасминовых кустов; горный утренний воздух, обжигающий лёгкие хрустальной прохладой; и, конечно, море.
Ольга поднажала на газ своего старенького авто, и тот, стреляя щебёнкой из-под колёс, нехотя полез в гору.
Женщина торопилась.
Хотела добраться до своей деревушки, ещё до того момента, когда солнце начнёт клониться к горизонту, даря острову такой короткий предвечерний час.
Потому что прежде, чем запечь дораду, Ольга намеревалась выйти на крохотную терраску своего домика, издали напоминающую пурпурное сердце (так тесно обнимают её ветви-руки пышущей цветами бугенвилии, внизу начинающейся тонким стебельком, вокруг которого постепенно сбивается всеми оттенками алого, полыхающая ароматная пена) и продолжить читать, начатую накануне, книгу.
От мысли о красоте грядущего вечера у Ольги застучало сердце.
Сначала она старалась не обращать внимания на частый стук.
Но сердце колотилось всё чаще. «Дымовая шашка» внезапно вскинулась в её, в тот миг потерявшей ориентацию голове.
Приступ тошноты подкатил к горлу.
Дорада, кося мёртвым глазом, удивленно пялилась сквозь пакет.
Ольга резко свернула на обочину.
***
Когда Ольга вернулась домой, зыбкий вечерний свет был упущен.
Ужинать не хотелось.
И рыбина, словно в изгнание, плюхнулась в холодильник.
Ольга, по-сиротски съёжившись, лежала на диване, под лоскутным «бабушкиным» одеялом, раздавленная нежданно-негаданным приступом болезни и жалела себя. Да… сердце, изгрызенное женским одиночеством, всё чаще давало знать о себе.
Боль физическая воплотилась в боль душевную.
Но от этого не легче.
Стихи выплыли из подсознания сами.
***
Я достану простыни из шкафа
Штук пять.