. — Тебе не говорили, что ты странный? Стрёмный какой-то. — Вот-вот! — кивает Лёха, — Все говорили. А я не слушал. Поэтому сейчас здесь. С тобой. — Ну ваще! Я молчу. Она уходит в себя. Глаза опущены, лицо все больше мрачнеет. Сидит долго. Видно, ее одолевают нехорошие мысли. Лёха наблюдает за девушкой, внимательно, неотрывно. Похоже, она ему нравится. Красивая. Без башни, как и он. И решительная, раз сотворила с собою такое. — И что мне теперь делать? — выводит свои мысли наружу Лерка. — Утопиться еще раз или пойти домой? А ведь я уже и записку написала. И ее уже сто пудов, как прочитали. Вообще, писец какой-то! — Ничего не надо. Ты уже сделала, что хотела. Расслабься и посмотри вокруг. Сейчас рассвет. Красиво. — А дальше что? — Дальше будет так, как есть. Девушка фыркает, но все же смотрит на светлую полосу рассвета. Еще робкая, она уже освещает контуры верхних кварталов города и стелется бликами по темной реке. Отсвечивая, эти блики играют на песке, где они сидят. — Да, есть в этом что-то трогательное. Даже всплакнуть хочется. Это похоже на живую картину. — Или на новую жизнь, малая. Вот такие дела. Привыкай. Чего в воду-то бросилась, скажешь? — По личным соображениям, понятно? И потому что все достало. — Понятно. Из-за пацана значит. Несчастная любовь. Проезжали мы это. — И вот как дальше? — возвращается девушка к прежней теме, — Приду я домой, как бы с того света. Родаки уже прочли записку. Будут в отпаде. Подруги в шоке. А Толик… — А Толику будет все по барабану. Дело такое. Житейское. Лерка сжимает пальцы в кулачки и колотит себя по коленям. — Да кто ты такой, в самом деле? Все знаешь, блин, такой мудрый, да еще меня спас! Прямо герой! — Да я такой же, как ты, — улыбается Лёха. — Потерянный когда-то. Не знаю, как прожил эти тридцать лет. Если их можно назвать жизнью. Но по ходу, я тебя ждал. И там на мосту тоже, все эти годы. Не то чтобы девку искал, а друга. Сечёшь? — Ох, ну ты доставала! Ничего не понимаю, — девушка откидывается на песок и закрывает глаза. Вокруг уже светло. Рядом тихо шуршат тополя, потревоженные легким ветром. От верхних кварталов к нижним летят вороны, переругиваясь между собой. На мосту, что невдалеке, видны первые прохожие. — Я отойду на пару минут, — встает Лёха, — у меня тут нычка рядом. Там сигареты. Никуда не уходи. — Куда ж я пойду вся мокрая? Надо просохнуть немного. У тебя там перекусить не найдется? А то что-то пробило. От нервов, наверное. — Это мы позже организуем. Тут рядом, в нижних кварталах, бар. У меня там холуй, угощает бесплатно. — Холуй, блин. Что за слова?.. Когда Лёха возвращается, девушка уже успевает привести себя в порядок. Одежда очищена от песка, волосы уложены за спиной, кроссовки сохнут на кусте. Она сидит в позе лотоса, глядя на Верхний город. Все дома, что за мостом, похожие с этого места на игрушки, сияют в лучах грядущего дня. Тысячи окон преломляют солнечный свет, играя всеми цветами радуги. Высотки как удивительные калейдоскопы, вспыхнувшие у самого неба. Длинные нити пятиэтажек — праздничные гирлянды, обрамляющие границы районов и дворов. Сверху нежно льется лазурь, подчеркивая бурные переливы красок, бликов, изломанного и отраженного света. В противоположность им дома Нижнего города, вековые, приземистые, тонут в сумраке. Окутанные мрачноватым флёром, они походят на ветхую картину средневековья, заброшенную на чердак. От них тянет холодом и безысходностью. Парень, стоящий на берегу, наблюдает этот контраст, но девушке он недоступен. Ее взгляд прикован к тому, что она видит за рекой. — Красота какая, — шепчет восхищенно. — Слышь, ты на это забей, — Лёха закуривает и отряхивает с одежды песок. — Красота обманчива. Так же, как и жизнь. Вот ты тащишься от этого города, а что он тебе дал? По большому счету? Только то, что ты слетела с катушек и нырнула в реку. Вот и вся история. — Ну, дурак! Зачем обломал? Ты какой-то чёрный философ. Или моральный садист. — Она переводит взгляд на него и смотрит в упор: — Кто ты на самом деле? Признавайся! Парень мнется, продолжает сметать с подсохших штанов песок. Затем делает решительный жест, выпрямляется, так же смотрит ей в глаза. — Рэкетом занимался. В банде был. Делиться заставлял. Такое дело… — он о чем-то думает, а затем добавляет: — Нормальных мужиков не трогал. Только барыг и тех, кто крал у людей, кто наживался на этом. Не в оправдание говорю, а так, чтоб знала. Поэтому никакой я не чёрный, понятно? Девушка смеется. — Типа Робин Гуд нашего времени? Может, и награбленное людям раздавал? — она достает из кармана резинку и стягивает на затылке волосы. — Между прочим, рэкет был очень давно. В девяностых. Когда рынок еще не организовался и когда деньги легко зарабатывались. А тебе от силы двадцать пять. Не сходится что-то. Просто если не хочешь говорить, так и скажи. Нечего мне сказки лепить. Ты что, хочешь передо мной выглядеть крутым? Да? — Да ни фига, блин! Я обычный, были и покруче! — Лёха нервничает, хочет что-то выкрикнуть, но сдерживается, отворачивается. — Думай, как хочешь, малая. Возникает неловкая пауза. Девушка опять смотрит на сияющий город, парень на мрачные дома, что внизу. — Ну ладно, проехали, — говорит наконец Лерка. — Только скажи, зачем тебе друг? У тебя их что, вообще нет? — Сейчас нет. А раньше хватало. С головой. — И где они? — Все под Большой суд пошли, — с непонятным для девушки почтением произносит Лёха и даже смотрит куда-то вверх, в небо. — Сидят, что ли? — Ну типа того. А может лежат. Или бегают. Кто их знает. Может, пьют шампанское и закусывают бананами. Класс, да? — Полная безвкусица. Вдруг мимо очень низко пролетает ворона. Смотрит на девушку и громко каркает. — Ох! Что это она? Напугала! — Приветствует тебя. Здоровается так. А может, тоже в друзья набивается. Но Лерка уже опять в смутных мыслях. Щурясь, она смотрит на далекие дома города. — Боже, как не хочется домой! Как же все надоело! Эта дурацкая учеба, девки глупые, сдвинутые пацаны. Все будут ржать надо мной конечно. Не в лицо, а за глаза. Гладить по головке, сочувствовать, сюсюкать. А потом между собой обсуждать… Но хуже всего — это родаки! Между прочим, могут и в дурку отправить, они такие. Им главное, чтобы все спокойно было, без нервов. Тихо-гладко. Чтобы не тревожили их быт и все такое. Я как об этом подумаю — так хреново становится!.. Но ведь идти-то домой надо. Вот и шмотки уже просохли… — она ощупывает одежду с сожалением, словно досадуя на нее. Оборачивается к парню: — А ты… странный такой… Интересный, что ли. Вытащил меня. Успокоил, после такого. Спасибо, конечно. Знаешь... ты как не из этого мира. Не подумай конечно… Лёха широко улыбается. Встает, отряхивается так, как это делает собака. Пританцовывает на месте. — Сама все сказала. А я понял. Назад тебе дорога заказана. Я к тому, что возврата нет. Не подумай конечно!.. — пародирует он ее. И Лерка смеется. — Давай лапу! Хавать пойдем, малая. К лакею. — Манеры у тебя… — она протягивает руку и дает себя поднять. Он влечет ее за собой. Девушка делает шаг и впервые оборачивается к Нижнему городу. — Ой, что это? — останавливается; замирает. Странные, темные, призрачные дома раскинулись перед ней, как на ладони. Тусклые ряды жилых построек, без формы и архитектурной мысли. Шпили храмов, причастных к неизвестным богам. Пустые торговые ряды, застывшие в сумраке. Мрачный, четко выдающийся ландшафт, пробитый чёрными нитями улиц и переулков, как иссохший осенний лист. Утренние лучи солнца не проникают вовнутрь, растекаются по невидимой поверхности, создавая мерцающий, подрагивающий, слегка пульсирующий нимб. — Я этого раньше не видела. Страшненько. Это глюк или что? — шепотом спрашивает девушка. Рука ее вздрагивает. — Да нет. Это в натуре. Тот же город, что наверху, но как бы его отражение. Не знаю, как объяснить… — вздыхает Лёха. — Я тоже поначалу дёргался, потом привык. А тебе что? Ведь ты же со мной, с другом. Пошли, что ли? — Знаешь, что-то мне расхотелось, — Лерка завороженно смотрит в низину, не может отвести взгляда. Зрачки ее расширены. Кажется, в них постепенно появляется осознание чего-то, ранее ей недоступного. Какая-то догадка, дикая, безумная, за гранью понимания. Парень видит это, хочет что-то сказать, но молчит. Так они и стоят, держась за руки, каждый думая о своем. Мимо медленно катит темные воды река. — Если хочешь, можешь вернуться назад, — все же говорит Лёха. — Начнешь все заново. Те же глупые подруги, повёрнутые пацаны и родители мудаки… И твой трубочист. Как там его… Толик?.. — добавляет он. Девушка издает нервный смешок, вырывает руку, садится на корточки и обхватывает голову руками. Надолго задумывается. Утренний ветер треплет белесые завитки у висков. Лёха подходит к реке и смотрит на свое отражение. Оно колеблется, течет, и кажется, вот-вот исчезнет, распавшись на множество мутных пятен. Он слышит, как она встает, снимает с куста кроссовки и одевает их. Начинает что-то насвистывать, чтобы не слышать, как она будет уходить. Посылает своему отражению прощальный жест рукой. И чувствует, как она касается его плеча. Оборачивается и видит ее лицо: спокойное, красивое, с большими карими глазами. С полными губами, открытыми в улыбке. С сетью веснушек, которых раньше не замечал. — Кто-то обещал меня накормить, между прочим. Или это была шутка? — Насчет жратвы и сигарет никогда не шучу, — улыбается он в ответ и как-то само собой, по человечески, обнимает ее. Девушка не противится. — Можно с