росить? — Лёха касается щекой ее волос. Ему непривычно и приятно. — Спроси. — А что ты выкинула перед тем, как прыгнула в воду? — А, фигня. Флешку с фотками. Личное, понял? Больше не скажу. — А что такое флешка? — Хорош, приколист. Мы идем или нет? До границы света и тени недалеко. Они идут, оживленно болтая. Девушка возбуждена, по мере приближения все более заметно, как она нервничает. Ее походка похожа на ту, что была на ночном мосту — импульсивная, неровная, будто ее кто-то подталкивает сзади. Наконец она сама берет за руку парня. Пальцы ее холодные, как ледышки. Кажется, хочет обернуться назад, но не делает этого. Решение принято. Вместе они вступают в зону сумрака. Лерка умолкает. Впереди длинные, неровные улицы, залитые в черный асфальт. Их обрамляют хмурые дома с изломанной перспективой. Кое-где из них выступают невозможные фигуры: кирпичные лестницы, уходящие в себя, или торчащие наружу комнаты, странно зависшие у крыш. Сдавленная, потекшая лепнина, похожая на шлепки грязи. И сверху тусклый, неживой свет, создающий желтоватый, медовый сгусток, оседающий до самой земли. — А где все? Почему никого нет? — глухо спрашивает девушка. Она подавлена атмосферой, которая их окружает. Робко и вопросительно смотрит на парня. Замечает, как изменился его облик. Черты лица огрубели, и теперь не скажешь наверняка, сколько ему лет. Кожа отдает бронзой, жесты растянуты, словно время здесь имеет другой ритм. Парень начинает говорить, и она облегченно вздыхает. Он такой же, как прежде. Просто Лёха. — Да шкеряются все по домам. Рано еще. Но вообще-то выходят редко. Вспоминают грешки, молятся, рыдают, бьются башкой об стенку. Как будто это что-то изменит. Все на полном серьёзе. Никто не смеется. Это я один такой. Потому что каждую ночь сваливал на мост и тебя ждал. Ну вот. Теперь будем ржать вместе. — А почему не выходят? Чего ждут? — Ясно чего, — говорит он, ничего более не добавляя. — Понятно, блин. Он резко поворачивается и обнимает ее за плечи. — Дружище! Время у нас есть. Хоть отбавляй. Как я и говорил раньше — просто расслабься. Мне было тяжелей. Я сам до всего допёр. Она не знает, что ответить, и молча идет дальше. Шаги их уныло звучат по мостовой. Мимо тянутся невзрачные жилые дома, пустые конторы и магазинчики. Иногда появляется что-то, похожее на увеселительное заведение. На витринах поблекшие плакаты и засохшие цветы. — Бывает, что гуляют, — говорит Лёха. — От нечего делать. Или от тоски. Ходят по магазинам, на работу типа, в кино, рестораны. Даже в аптеки, блин, прикинь? Отпад просто. Я тоже раньше ходил. В кач-клуб. В подвале есть. Потом надоело, забросил. — Слушай, мне что-то расхотелось есть, — останавливается девушка. Из окна дома, что рядом, слышны стенания, переходящие в хрип. Затем по улице льется какой-то речитатив, похожий на заученную молитву. И все стихает. — Понятно, что расхотелось, — многозначительно говорит Лёха. — Но мы уже почти пришли. И к тому же — надо замочить знакомство. Это по любому. Так что вперед. Они поднимаются в гору по улице, поворачивают и выходят на небольшую площадь. С одной стороны стоят полусгнившие торговые ряды. Рядом ратуша в несколько этажей. Штукатурка во многих местах отвалилась, обнажив желтые зубы кирпичей. В центре медная статуя, изгаженная воронами. С другой стороны — несколько баров с линялыми вывесками. Прочитать на них ничего невозможно. — Пришли, — Лёха тянет девушку в одну из забегаловок. В помещении с десяток пустых столиков. У пыльного окна три статуи Венеры без рук. За стойкой бармен с прилизанными волосами и редкой щеткой усов. Меланхоличным, заученным жестом он протирает бокалы. Замечает людей и лебезит с мышиной улыбкой: — О! Какие персоны! Рады, рады вас видеть! Проходите, проходите, садитесь за любой столик. Один момент! Сейчас будет менью. — Смешной какой, — шепчет Лерка, — Слова коверкает. И видок еще тот. Что это за заведение? Девушка расслабилась, ей легче. Она садится за столик, перебирает пальцами бахрому скатерти. Смотрит на статуи римской богини, улыбается. По волосам бегут янтарные блики света. Похоже, она пересилила себя, смирилась с чем-то, чего не могла принять. На лице ее проявляется что-то блаженное, не от мира сего. — Козырное место, — говорит Лёха, усаживаясь рядом. — Мы тут с братвой часто тусовались. В свое время. Эх, когда это было… Он умолкает, бежит за своими мыслями. Скулы напрягаются, глаза темнеют. Тело застывает, как каменное изваяние. Текут минуты. Бармен за стойкой позвякивает посудой. Берет салфетку и как-то по бабьи, наотмашь сметает с дальнего закутка паутину. Кривляется сам себе, перемежая скучное выражение с фальшивой улыбкой. Затем какое-то время украдкой наблюдает за парочкой, сидящей за столиком. Девушка с парнем тихо сидят, словно вернулись с большой дороги, — потрепанные, расслабленные, умиротворенные. Он дергается к ним, чтобы принести меню, но корчит гримасу и возвращается. Не хочет тревожить. Зевает и ждет, что будет дальше. Бармен видит, как парень двигается, проводит рукой по волосам, словно сметая недавнюю блажь. Повернув ухо вперед и косясь на столик, бармен прислушивается. Парень кладет руку на руку девушки, смотрит ей прямо в глаза. Собирается что-то сказать. Что-то важное. Человек за стойкой скручивает губы в трубочку, напрягается, капля пота течет по его виску. Очень осторожно он ее вытирает. — Понимаешь, малая… — говорит парень, и голос его срывается, он еле слышен: — Прости меня, если что. Я ведь тоже… того… на том месте утонул. Братки скинули. Тридцатник уже прошел… Все бегал туда, каждую ночь. Как на духу говорю. Ждал, дурак, друга себе. Гад я паршивый, наверное. Про себя думал… А ты, такая хорошая… не думай плохого… Человек видит, как парень сжимает руку девушки, глубоко вздыхает, словно все кончено, и резко поворачивается к нему. Вздрогнув, бармен быстро отводит взгляд. Вскидывает голову, ерошит рукой волосы. — Эй, прощелыга! Шампанского и бананов моей подруге!.. И быстро! Человек суетится, затем вытягивается в струнку, набирает в легкие воздуха и широко распахивает глаза. — Так точно! — орет он, и бряцает в такт бокалами. … Из глубины зала слышно как тихо, а затем все громче смеется девушка.