– Славик, – слегка наклонил голову круглый мальчик. – Разрешите ваше пальто, – сказал он Тасе.
Ну и чудак!.. Тася едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Видел бы это рыжий Шурка, обхохотался бы...
– Быстренько, быстренько! – торопил Сотников-старший, помогая раздеться Тасиной маме. – А ну, все вперед!
В комнате, куда они вошли, за большим столом, уставленным разной едой и бутылками, сидело человек десять – все взрослые. Они смеялись, громко говорили, перебивая друг друга, а у окна на голубом экране телевизора что-то шепотом выпевала стриженая, как мальчишка, женщина, но никто ее не слушал.
– Внимание!.. Внимание!.. – загудел Сотников. – Прибыло семейство Синицких в полном составе.
Гости повскакали с мест, начали обнимать Тасину маму, хлопать по плечам папу, а худенькая женщина с большими голубыми глазами, такими же, как у Славика, расплакалась.
– Тонечка!.. Поверить не могу!.. Десять лет прошло, а ты все такая же...
– Как хороши, как свежи были розы! – пропищал петрушечьим голосом маленький человек с толстыми красными губами.
Все захохотали, а Тася не могла понять, что же в этом смешного.
– Дорогие товарищи и друзья!.. Леди и джентльмены! – загудел Сотников-старший. – Продолжим нашу пресс-конференцию, посвященную встрече бывших студентов и студенток непобедимого энского института.
Он высоко поднял бутылку, на этикетке которой был изображен Медный всадник, и начал разливать содержимое бутылки по рюмкам. Тасе и Славику налили в бокалы лимонад. Все чокнулись, а Славик сказал Тасе:
– Ваше здоровье.
«Ну и тип, – подумала Тася, – где он этому научился?»
За столом сидели долго. Поднимали тосты за Мишу Бунчика, который далеко шагнул и уже метит в замминистра, за Любочку Островитянинову, не поладившую с органической химией и ставшую микрофонной певицей. Восхищались каким-то стариком Карпухиным. «Вот дед! Семьдесят, а совсем недавно ездил в Индию на строительство промышленного комплекса». Кто-то вспомнил студенческое общежитие, прослезился и предложил спеть песню о грозной комендантше тете Нюше. Но из песни ничего не вышло. Слова забыли, а мелодию каждый тянул на свой лад. Потом все умолкли, и тогда Сотников приказал толстогубому человеку:
– А ну, Сенечка, подкинь огонька!.. Выдай что-нибудь этакого-такого.
– Бу сделано! – подмигнул Сенечка. – Слушайте совершенно новенький, только что испеченный...
– Дети, это вам будет неинтересно, – сказала Славикова мама, – идите, мы позовем вас к чаю.
– Иди, иди, Тасюша, – поддержал жену дядя Игорь, – взгляни на Славкину каюту.
Непонятно почему он назвал эту комнату каютой. Ничего морского в ней не было. А по стенам везде развешаны картинки с какими-то противными червяками. Тут зеленые, как змеи, черви и красно-бурые, свернувшиеся кольцом и отвратительные головастики. Смотреть на них тошно, а Славик стоит и улыбается.
– Что это? – спросила Тася, невольно отступив от стены.
– Неужели не знаете? – удивился Славик. – Вы в школе этого не проходили?
– «Не проходили»?! – передразнила его Тася. – Станем мы проходить такую гадость! И не называй меня на «вы», я тебе не учительница.
– Можно и на «ты», если вы не возражаете. Этот, – тут Славик ткнул указкой в темно-вишневого червя с двумя белыми пятнами по бокам, – это Норденшельдов червь. Его открыл Норденшельд, известный полярный путешественник. Живет этот червь в Сибири, и на Алтае, и в Маньчжурии. Он небольшой, сантиметров двадцать, а есть черви-гиганты. Вот, например, этот австралиец. В нем два метра. А эта пиявка...
– Вижу. Их маме ставили, когда она болела.
– Нет, то были медицинские пиявки, а эта называется лимнатис.
– Как?
– Лимнатис по-латыни. А по-русски ее называют конской, или египетской, пиявкой. Но, между прочим, она живет не только в Египте, а и в Эфиопии, и у нас в Закавказье. Ее легко отличить от других. Брюхо у нее светлее, чем спина, а сбоку желтые полосы. Она очень опасна и для людей, и для животных.
– Хватит! – брезгливо поморщилась Тася. – И как тебе не противно?
– Я изучаю животный мир. Начну с простейших организмов, а потом...
– Изучаешь!.. Ну и завел бы себе белочку или хомяка. У нас многие ребята держат.
– Это они от нечего делать, для забавы, – совсем по-взрослому сказал Славик.
Тася едва сдержалась, чтобы не стукнуть ученого мальчишку.
– Нет, не для забавы! Они их любят, ухаживают за ними, кормят, и клетки чистят, и лечат их. А ты только срисовываешь с книжек своих червяков. Ты, наверное, и в зоосаде не был, и Чапа не видел?
– Какого еще Чапа?
– Эх ты! – цыкнула сквозь зубы Тася, совсем как Шурка рыжий. – Это же выдающийся жирафенок. О нем в газетах пишут.
– До жирафа я еще не дошел, – невозмутимо ответил Славик. – Это отряд млекопитающих, который...
Ох и отделала бы Тася этого книжного парня! Сказала бы ему, кто он такой!.. Но ему здорово повезло.
– Тасенька, Славик! Чай пить! – послышался голос Славиной мамы.
За чаем взрослые говорили о погоде, о болезнях, и вышло, что у каждого что-нибудь болит. Жаловались на болезни, называя себя старыми развалинами. Тасе было ужасно скучно, и встать из-за стола нельзя. Сиди, терпи.
Разошлись в половине первого, и дядя Игорь сказал:
– Хорошо посидели, отличненько.
А Тася подумала: «Нечего сказать – хорошо. Скукота одна!»
Спать Синицкие легли в столовой. Мама с папой на большом диване, а Тася на раскладушке.
Перед сном Тася спросила:
– Папа, мы пойдем завтра на демонстрацию?
– Непременно, дочка, – пообещал папа.
– Если будет хорошая погода, – прибавила мама.
За стеклами окон мокрыми, тяжелыми хлопьями падал снег.
Когда Тася открыла глаза, она не сразу поняла, где находится. Всю столовую заливал странный зеленоватый свет. Тася сначала подумала, будто это горит ночник, но, оглянувшись кругом, увидела, что свет проникает через окна, задернутые легкими шторами.
Тихонько, боясь разбудить папу и маму, Тася встала с раскладушки, надела платье, сунула ноги в тапочки и пошла на кухню, останавливаясь при каждом поскрипывании паркета.
На кухне она осторожно раздвинула занавески. Зеленый свет наполнял собой все. Зелеными были сухие, еще без листвы ветви тополей, маленькими озерами зеленели непросохшие лужи на темно-зеленом асфальте, мраморным малахитом отливала стена дома напротив. И весь этот огромный двенадцатиэтажный дом, окутанный призрачно-зеленым светом, казался невесомым, как воздушный сказочный дворец.
«Неужели это белые ночи?» – подумала Тася. Не успела она так подумать, как небо стало сиреневым и сиреневыми сделались и тополя, и лужи, и дом напротив. Тасе почудилось, что в кухню ворвался душный, сладкий запах сирени. А небо опять переменило цвет, теперь оно было похоже на серебристо-серый театральный занавес, и где-то далеко, за огромным домом, этот занавес подсвечивался золотыми огнями. Они разгорались все сильней и сильней. И вдруг занавес словно поднялся. Хлынуло солнце. Белая ночь ушла. Наступило утро.
Папа с мамой и семейство Сотниковых еще спали. Тася открыла окно. Постепенно улица наполнилась шумом. Где-то ухал барабан, пели трубы – шла демонстрация. Тасе хотелось туда, где музыка, смех и песни.
Первым на кухне появился дядя Игорь. В спортивных брюках, майке, с толстыми голыми руками, он еще больше напоминал тяжелоатлета.
– Привет, Тасюша, не спится? – сказал он.
– Да ведь белые ночи, дядя Игорь.
– Конечно, зрелище впечатляющее. А мы вот привыкли, не замечаем.
– День сегодня теплый, солнечный. Мы пойдем на демонстрацию? – спросила Тася.
– Не знаю, как ваши, а я тяжеленек стал... Ну, не грусти. Сейчас я сыграю твоим родителям подъем.
Поднимались медленно. Долго умывались. Долго завтракали. Тася торопилась, обжигая губы горячим кофе, так быстро глотала большие куски хлеба с маслом, что мама делала ей страшные глаза.
– Что с тобой, Тася? Гонишь как на пожар.
– Мамочка, мы же не успеем! Нам надо на Невский, и к «Авроре», и на Исаакиевский собор подняться.
– Исаакий по праздникам закрыт, – вмешался всезнающий Славик, и Тася со злостью пнула его под столом ногой, будто он сам это нарочно устроил.