Я был спокоен. В нагрудном кармане пиджака лежала Катина записка.
Прижав левой рукой к груди кулек с мандаринами, я запустил пальцы правой в наружный карман пиджака. Записки не было. Катастрофа! Электрический ток пронзил меня с головы до ног.
«Помни, что ты мужчина и давний член профсоюза», — успокаивал я себя, приступая к тщательному осмотру одежды. Сначала я вывернул три кармана пальто, потом, положив его на подоконник, принялся за осмотр костюма. Никогда не предполагал, что это такая сложная форма одежды. Пиджак — пять карманов, жилет — четыре, брюки — три. Кроме бумажника в карманах были очень странные предметы: очешник без очков, груда использованных автобусных билетов, нож для консервов, билет общества «Зеленый друг», фотография школьного выпуска, где наш учитель был в два раза моложе, чем я сейчас. Записка отсутствовала. В отчаянии я осмотрел даже шляпу.
Наверное, я потерял записку, когда покупал мандарины. Как же теперь поступить?
Взяв себя в руки, я быстро засунул в карманы все вещи, надел пальто и шляпу.
Самое страшное, что я не помнил, к кому и от кого должен был обратиться. Я смотрел на женские лица в кассах, стараясь угадать, которая из них она.
Беспомощно крутясь по залу, я вдруг увидел на одной из дверей надпись: «Посторонним вход воспрещен». Меня озарило. Здесь! В этой таинственной комнате должно сидеть значительное лицо. Она, та самая!.. Но как ее зовут?.. Кажется, какое-то пушкинское имя... Что делать? Рискну! Отступать некуда.
Толкнув дверь с грозной надписью, я вошел в таинственную комнату. Стены ее были увешаны красочными афишами. За тремя столами сидели девушки, стройные, как газели, за четвертым — пышнотелая женщина, похожая на памятник Екатерины II. Сходство дополнялось тем, что ее окружали мужчины, вальяжные, как екатерининские вельможи.
Войдя в комнату, я снял шляпу, поклонился, и тут же кулек с мандаринами выскользнул из моей руки. Оранжевые аккуратные мячики разбежались по комнате. Я бросился за ними в погоню, то запинаясь о ножки столов, то невольно хватаясь за стройные ножки газелей. Газели хихикали, а пышнотелая начальница ничего не замечала, занятая представительными мужчинами.
Когда я собрал мандарины и уложил их в кулек, у стола билетной кассирши остался один клиент. Улыбаясь, как кандидат в президенты США, он протянул ей коробку, завернутую в бумагу.
— Прошу, от лица нашего мужского коллектива.
— Ну что вы, зачем? — фальшиво улыбнулась она, но взяла коробку и протянула несостоявшемуся президенту билеты. Он заплатил величественной даме деньги, поцеловал ей руку и ушел.
Настала моя очередь. Я приблизился к столу, улыбаясь улыбкой передового труженика с доски Почета.
— Прошу, от лица нашего местного комитета, — сказал я и протянул два вывалянных в пыли мандарина.
— Что это? — брезгливо вздрогнула пышнотелая дама.
— От лица мужской части нашего месткома, — совсем запутавшись, сказал я и великодушно положил еще два мандарина.
— Что это?! — рявкнула руководящая дама, и мне показалось, что под столом она нажимает кнопку звонка, вызывая милицию.
— Извините, — поспешно убрал я мандарины. — Вы не поняли... Я не по этому вопросу. Вы будете Татьяна?
Это пушкинское имя первым пришло мне на ум.
— Кто? — загремела она.
Первая попытка не удалась. Я предпринял другую.
— Ольга?
— Что за вздор?!
— Лиза... Земфира... Полина… Василиса... Акулина... — быстро перебирал я имена пушкинских героинь.
Имя Акулина привело ее в ярость.
— Меня зовут Мария Семеновна, — взревела она, как реактивный самолет на старте. — Это каждый знает.
Газели за столами тихонько хихикали.
Первая часть задачи была решена.
— Конечно, Мария Семеновна, — быстро согласился я. — Извините, я к вам от...
Новый барьер!.. Я не мог вспомнить фамилии той, от кого должен был обратиться. Помнил лишь, что она происходит от странного животного на букву «б».
— От кого? — уперлась она в меня глазками-буравчиками.
— От Бобровой, — наугад сказал я.
— Чушь! — кипятком ошпарили меня.
Я ринулся в бурные волны без спасательного круга.
— От Белкиной... Буйволовой... Бегемотовой... Беконовой...
В запале я совсем забыл, что бекон не животное.
Лицо пышнотелой дамы стало цвета вареной свеклы. Газели откровенно хохотали. Начальница заорала на них голосом фельдфебеля:
— Молчать! Здесь вам не танцплощадка!.. А вы, гражданин, покиньте помещение!
Но не мог же я уйти без билетов, за которыми послала меня Катя.
— От Барсовой... Барановой... Бульдоговой... — простонал я.
Чудо! Она смягчилась и пропела виолончельным голосом:
— Садитесь, пожалуйста. Так вы от Лидии Андреевны? Что же вы раньше...
— Память... Со мной это бывает.
— Такой молодой, интересный, и вдруг... — ласково улыбнулась она. — Кстати, как здоровье Лидии Андреевны?
Вот уж этого я не знал, но, вспомнив любимое словечко Витьки, сказал:
— Нормально.
— Слава богу, — вздохнула Мария Семеновна. — А ведь еще вчера она чувствовала себя так неважно.
— Криз прошел, — сказал я, вспомнив слово, которое так часто произносила Катина мама.
— Криза у нее не было, — сказала начальница билетов, — это все Михаил Петрович преувеличивает. Вы не находите, что он слишком беспокойный муж?
Я промолчал, и Мария Семеновна приняла мое молчание за смущение.
— Может быть, позвонить ей? — спросила она, берясь за телефонную трубку.
Я почувствовал — еще минута, и я провалюсь, как резидент в детективном фильме.
— Не нужно, — заикаясь, сказал я. — Врачи говорят, что телефон действует на печень.
— Вам виднее, — улыбнулась начальница и протянула мне конвертик с надписью: «Бульдоговой Л.А.».
Я заплатил деньги, спрятал конвертик во внутренний карман и, сказав: «Большое спасибо», ушел. Вслед мне донеслось: «Поцелуйте Лидочку».
Домой я вернулся усталый.
— Толя, почему так долго? — воскликнула Катя. — Я уже беспокоилась.
— Вот! — протянул я кулек с мандаринами.
— Ты достал?.. Это невероятно.
— Слабый мужской пол кое-что может.
— А почему они такие черные?
— Должно быть, они из Африки, — неудачно сострил я.
— Ничего, отмоем. А где билеты?
— Прошу! — гордо протянул я конвертик.
— «Бульдоговой»? — прочла Катя. — Что это значит?.. Мне должны были оставить для Бурундуковой.
От страха я вспотел. Вот эта «животная» фамилия, которую я не мог вспомнить.
Я молчал. Сказать было нечего. Катя открыла конвертик, вынула оттуда билеты и прочла:
— «Старейший театр»... «Старейший»! А ты должен был принести в «Гастрольно-экспериментальный».
Это была ужасная травма. Будь я футболистом, меня бы вынесли с поля.
— Катя, послушай, — начал я и рассказал обо всем, что произошло со мной. Конечно, и о нашем старом доме, и синем платье в белых горошинах.
Я смотрел в пол, зная, что ждать пощады нельзя. Кончив рассказывать, я взглянул на Катю. Лицо у нее было светлое и счастливое.
— Тузик, — назвала она меня давно забытым именем. — Неужели ты помнишь это платье?
— Еще бы! Я даже могу сказать, сколько там было горошин. Но ты прости меня за эти билеты.
— Ничего, — сказала Катя. — Мы пойдем в «Старейший театр».
— Как?.. В этот сундук с нафталином?
— Мы пойдем в «Старейший», — улыбнулась Катя.— Жаль только, что у меня нет синего платья с белыми горошинами.
В это время в пальто и шапке ворвался Витька. От него пахло первым снегом.
— Прародители! — заржал Витька. — Отчего вы вздумали обниматься? До серебряной вам еще прыгать и прыгать!
— Витя, веди себя прилично, — сказала Катя и отодвинулась от меня.
Но Витьку не так-то легко вышибить из седла.
— Внимание! Внимание! — командным голосом произнес он. — Вот вам премия за образцовую семейную жизнь и чуткое отношение к потомству! Хватайте два билета!
— «Гастрольно-экспериментальный», пятнадцатого ноября,- прочла Катя.— Где ты достал, Витюша?