«Именно это место, — пишет он Гаэтано Кьяваччи, еще одному близкому флорентийскому приятелю, — было любимым у Карло». Кто знает, могут ли Аранджо-Руис и Кьяваччи, которые так тщательно изучают «Убежденность и риторику», все это понять, если они никогда не видели того великолепия своими глазами. Камень падает в воду, и расходящиеся концентрические волны убегают все дальше, пока совсем не исчезнут, но лишь слабый взгляд человека не в состоянии их увидеть, там, вдали, они продолжают существовать. Море рябит и волнуется, может быть, и за Геркулесовыми столбами, от прыжка в воду Арджии, что бросилась тогда в море вот с этого самого утеса. Голоса тоже не способны затеряться, слова Паулы достигли пиний на другом берегу залива, ее смех остался висеть среди ветвей и дроздиных гнезд. Время от времени он встречается с Паулой, все так просто и так невероятно, и ее рот слишком уж напоминает рот Карло.
В двух шагах от маяка расположен пансион Предонцани, разросшиеся деревья шелковицы и белой акации закрывают кованую решетку балкона и старинный колодец. Когда Энрико представился на пороге дома, чтобы попросить комнату в пансионе, разутый и с все еще меченым цингой лицом, скрытым под сомбреро, синьора Предонцани приняла его за торговца, а ее дочка Анита у него за спиной показывала жестами, что этого человека не стоит брать в пансион. Но спустя всего несколько минут голубые глаза Энрико, такие голубые и такие ясные, его русые растрепанные волосы, которые от ветра время от времени задирались кверху как нимб, понравились хозяйке и еще больше дочери. Энрико сразу же пришлось по душе в пансионе, ему не нравилась только слишком мягкая кровать, но это не проблема, достаточно переместить матрас на пол.
Летние месяцы длились долго, время останавливалось, слышался непрерывный стрекот цикад, тянувшиеся часы были окрашены в цвет янтаря. Едва заканчивались школьные занятия в Гориции, Энрико первым пароходиком приезжал в Сальворе, сходил на берег на молу маленького порта, снимал ботинки, оставляя их рядом с битенгом[44], и брал их назад два месяца спустя, когда уезжал обратно. Да, он привозил туда несколько книг и пару рубашек, зонтик он оставлял в Гориции, тут не ездит так много автомобилей. В пансионе хорошо живется, на окнах благоухает герань, люди здесь тоже приятные, особенно гости, приезжающие сюда из Граца. Триест и Истрия оставили в сердцах австрийцев занозу ностальгии по океанским просторам, желание убежать с постылого придунайского континента и увидеть открытое море.
Там отдыхают и бургомистр Граца, и некий адвокат, парочка чиновников и женщины, слишком болтливые, но милые. Когда у него бывает хорошее настроение, Энрико держит банк в карточной игре, учит их играть в волейбол, заставляет бегать цепочкой, как индейцы, по саду, потому что это полезно для здоровья. Кое-кто пыхтит и задыхается, но бургомистр на его стороне, невежливо хохочет и понуждает других делать наклоны и прыгать через низкую изгородь, так, так и так, ха-ха-ха. Энрико просит синьору Предонцани выставлять на стол меньше съестного, употреблять в пищу прежде всего меньше соли и ничего сладкого, хотя люди из Граца протестуют, так как хотят, видимо, и здесь поглощать кугулуф[45] и меренги, а возможно, и «Захер»[46]. Если и дальше продолжать подобное обжорство, люди поумирают от сердечных болезней или сойдут с ума, соль раздувает артерии, а жир оглупляет мозг. Это издевательство — отравлять себя так по-свински, именно здесь, где мало автомобилей и можно было бы неплохо жить, нет, какие все-таки мерзкие канальи все эти продавцы продуктов.
Но так лучше, нас слишком много, люди думают лишь о том, как нарожать детей, а дуче их за это награждает, так природа бунтует и заставляет людей уничтожать самих себя, рано или поздно мы потеряем зрение и слух, станем все слепыми, как кроты, и глухими, как колокола. Это все потому, что люди думают, что им всегда что-то нужно, соль в супе например, и гнут спину, чтобы ее иметь. Сводить потребности к минимуму, быть счастливым собственным «я» — вот решение загадки ребуса. «Нет, он не кажется мне счастливым», — сказала о нем Лидия, внучка синьоры Предонцани, он сам прекрасно слышал, как она произнесла это, разговаривая с профессором из Триеста. Но что она, молоденькая девчонка, в этом понимает; а потом разве можно выразить счастье словами, его ведь нельзя ни отвергнуть, ни во всеуслышание о нем объявить.