Октябрь 1917 года резко упростил правописание — исключил из языка буквы «ять», «фита», «ижица»; отменил твердые знаки в конце слов. Эту реформу разработали еще при царе, но только у большевиков хватило смелости провести ее в жизнь. Журналист Осип Слицан в 1917 году шутливо прощался с упраздненными буквами: «Девушка без «ять», победа — через «е»!.. Кто полюбит бедную девушку через «е», кому нужна бесславная, худосочная победа… А этот несчастный контръ-адмиралъ, сразу лишившийся своих обоих твердых знаков… Старый, закаленный в бурях морской волк втайне не одну слезу уронит над необдуманным циркуляром…
— Исключить букву «i» с заменой ее через «и» (Россия).
Быть может, через «и» и крепче будет, и экономнее, а все ж как-то милее, уютнее и теплее наша прежняя Россiя, не экономившая на лишней букве…»
Константин Бальмонт иронически заявил: «Слово без твердого знака на конце похоже на собаку с отрубленным хвостом».
А поэт Остроглаз в 1918 году посвятил твердому знаку целую ностальгическую оду:
Судьба буквы «i» решилась почти случайно. Все соглашались, что двух «и» в русском языке быть не должно. Но какую из них сохранить? Большевик Павел Лебедев-Полянский вспоминал: «Когда голосовали проект о новом правописании, составленный еще при Временном правительстве… долго обсуждали вопрос об i и и. Многие высказывались за i, указывая на Запад. Большинством случайного одного голоса гражданские права получило и»… Любопытно, что в одной из статей Ленина сквозит некоторое сожаление об этой отмене — ведь теперь по слову «мир» стало невозможно понять, о каком мире идет речь — отсутствии войны (мире) или окружающем мире (мiре).
Глава революции, разбудившей всю эту языковую бурю, не всегда радовался ее плодам. «На каком языке это написано? — возмущался он иногда. — Тарабарщина какая-то. Волапюк, а не язык Толстого и Тургенева». Нарком просвещения Анатолий Луначарский вспоминал, что однажды прочитал Ленину телеграмму, которая кончалась словами: «Шкрабы голодают».
— Кто? Кто? — переспросил Ленин.
— Шкрабы, — пояснил Луначарский, — это новое обозначение для школьных работников.
«С величайшим неудовольствием он ответил мне:
— А я думал, это какие-нибудь крабы в каком-нибудь аквариуме. Что за безобразие назвать таким отвратительным словом учителя!»
Вскоре по распоряжению Луначарского слово «шкрабы» вывели из официального оборота. Впрочем, в языке оно жило еще несколько лет — в советской печати тех лет можно встретить такие, например, частушки:
К тому же настроению Ленина относится его знаменитая заметка «Об очистке русского языка» (подзаголовок: «Размышления на досуге, т. е. при слушании речей на собраниях»), «Русский язык мы портим, — возмущается Владимир Ильич. — Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или недостатки или пробелы?.. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности? Сознаюсь, что если меня употребление иностранных слов без надобности озлобляет (ибо это затрудняет наше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя. Например, употребляют слово «будировать» в смысле возбуждать, тормошить, будить. Но французское слово «bouder» (будэ) значит сердиться, дуться. Поэтому будировать значит на самом деле «сердиться», «дуться». Перенимать французски-нижегородское словоупотребление значит перенимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса, который по-французски учился, но, во-первых, не доучился, а во-вторых, коверкал русский язык. Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?»
Позднее (спустя десятилетия) эта короткая заметка Ленина стала едва ли не «знаменем контрреволюции» в области языка. Может показаться, что она вполне совпадала с настроениями либералов 1918 года. Но это, конечно, не так. Ленин вовсе не был в этом вопросе «ретроградом» (что видно по его собственным текстам), просто, как революционер, привычно бичевал любую действительность, в том числе и революционную.