(А в последние десятилетия СССР «кухарка, управляющая государством», в фольклоре и вовсе превратилась в излюбленную «грушу для битья»…)
Малейшие проявления «священного трепета» перед властью вызывали у Ленина раздражение. Дело было тут, как мы понимаем, вовсе не в его личной скромности — такое возвышение противоречило всему смыслу революции. По воспоминаниям Владимира Бонч-Бруевича, в 1918 году выздоровевший после покушения Ленин искренне возмущался реакцией общества на свою болезнь.
«Мне тяжело читать газеты, — жаловался он. — Куда ни глянешь, везде пишут обо мне… А эти портреты? Смотрите, везде и всюду… Да от них деваться некуда!.. Зачем все это?..»
Газета «Правда» 1 сентября вышла под шапкой: «Ленин борется с болезнью. Он победит ее! Так хочет пролетариат, такова его воля, так он повелевает судьбе!» Владимир Ильич негодовал:
— Смотрите, что пишут в газетах?.. Читать стыдно… Пишут обо мне, что я такой, сякой, все преувеличивают, называют меня гением, каким-то особым человеком, а вот здесь какая-то мистика… Коллективно хотят, требуют, желают, чтобы я был здоров… Так, чего доброго, пожалуй, доберутся до молебнов за мое здоровье… Ведь это ужасно!.. И откуда это? Всю жизнь мы идейно боролись против возвеличивания личности, отдельного человека, давно порешили с вопросом героев, а тут вдруг опять возвеличивание личности! Это никуда не годится. Я такой же, как и все… В какие-то герои меня произвели, гением называют, просто черт знает что такое!
Один из участников этого разговора, старый большевик П. Лепешинский, пошутил:
— А патриарх Тихон, пожалуй, чего доброго, причислит вас к лику святых. Вот уж доходный будет святой. Мне так и хочется вспомнить Женеву и нарисовать все это…
— Вот это правильно, — подхватил Владимир Ильич, — Пантелеймон Николаевич, разутешьте… Нарисуйте, как всегда, хорошую карикатуру на тему «ерои» и толпа, к тому же и народников вспомните с Михайловским во главе…
Луначарский так передавал слова Ленина в тот день: «С большим неудовольствием я замечаю, что мою личность начинают возвеличивать. Это досадно и вредно. Все мы знаем, что не в личности дело. Мне самому было бы неудобно воспретить такого рода явление. В этом тоже было бы что-то смешное, претенциозное. Но вам следует исподволь наложить тормоз на всю эту историю».
Незадолго до покушения, летом 1918 года, Ленин с Крупской были в гостях дома у Лепешинского. «Ильич с удовольствием «угостил» себя моими карикатурами, — вспоминал тот. — На одной из них фигурировал он сам в качестве юпитера-громовержца… Ильич с удовольствием хохотал над этими и прочими карикатурами». Но вот Ленину в руки попала карикатура, где одна из участниц беседы была изображена в виде «тучной коровы». Владимир Ильич тотчас спрятал рисунок, отказавшись передавать его этой даме.
Она возмутилась, но он строго отчеканил:
— Нет, нет, это не для вас.
И безропотно принял на себя все ее справедливое негодование… Потом объяснил:
— Зачем обижать человека?..
В ноябре 1918 года на бывшем заводе Михельсона Ленин увидел памятник… самому себе. Рабочие украшали кумачом деревянную колонну, увенчанную глобусом, на том месте, где двумя месяцами ранее в Ленина стреляли.
— Что вы здесь делаете? — спросил Владимир Ильич.
Рабочие ответили, что они огородили место, где его ранили, и поставили деревянный обелиск. Ленин поморщился:
— Напрасно, это лишнее… Пустяками занимаетесь!
Владимир Ильич испытывал неловкость, когда его встречали аплодисментами. «Он просто не знал в это время, что ему на трибуне делать, — замечал большевик Андрей Андреев. — Он то показывал делегатам на свои часы: мол, время уходит, но аплодисменты только усиливались, то вытаскивал носовой платок, хотя в этом не было надобности, искал что-то в карманах жилета и т. п.». Он укоризненно качал головой, звонил в колокольчик, а иногда грозил с трибуны пальцем или даже кулаком, если видел, что знакомые ему люди кричат «ура!». Мог сердито выкрикнуть в разгар оваций: «Довольно!» Как-то прочел слушателям целую нотацию: «Допустимо ли, чтобы на никому не нужные аплодисменты вы потратили почти пять минут! Вы у меня отняли пять минут. Нехорошо так с вашей стороны. Надо ценить время. Теперь я вынужден сократить свой доклад…»