В противовес бушевавшим патриотическим настроениям большевики осудили даже переименование Санкт-Петербурга в Петроград и для себя до 1918 года сохраняли прежнее название: Петербургский комитет РСДРП.
Читая в мае 1917 года лекцию о войне, Ленин говорил: «Известно изречение одного из самых знаменитых писателей по философии войн и по истории войн — Клаузевица, которое гласит: «Война есть продолжение политики иными средствами»… Этот писатель, основные мысли которого сделались в настоящее время безусловным приобретением всякого мыслящего человека, уже около 80 лет назад боролся против обывательского и невежественного предрассудка, будто бы войну можно… рассматривать как простое нападение, нарушающее мир, и затем восстановление этого нарушенного мира. Подрались и помирились!.. Вот — жили народы мирно, а потом подрались! Как будто это правда!.. Повторяю еще раз: это — основной вопрос, который постоянно забывают, из-за непонимания которого 9/10 разговоров о войне превращаются в пустую перебранку и обмен словесностями… И поэтому понятно, что вопрос о том, который из этих двух хищников первый вытащил нож, не имеет никакого для нас значения… Вот почему смешно тут обвинять того или другого коронованного разбойника. Они все одинаковы — эти коронованные разбойники».
Большевики выдвинули лозунг: «Мир хижинам, война дворцам!» «Объявляя войну богачам, — заявлял Ленин, — мы говорим: «мир хижинам». «В один кровавый комок спутано все человечество, и выхода из него поодиночке быть не может». «Тебе дали в руки ружье, — обращался он к солдатам, — и великолепную, по последнему слову машинной техники оборудованную скорострельную пушку, — бери эти орудия смерти и разрушения, не слушай сентиментальных нытиков, боящихся войны; на свете еще слишком много осталось такого, что должно быть уничтожено огнем и железом…» «Войну нельзя кончить втыканием штыков в землю; если есть толстовцы, которые так думают, надо пожалеть о людях свихнувшихся, — что же, с них ничего не возьмешь». Впрочем, в 1917 году Ленин отзывался о толстовцах более благожелательно: «Конечно, они исходят из иной точки зрения, чем мы, они против насилия вообще… Но это ничего. Пускай они делают это свое дело, оно явно полезно… Они расшатывают старые устои, особенно в армии».
Позицию пораженцев разделяла во всем мире всего жалкая горстка людей, а лозунг «Мир хижинам, война дворцам!» — и того меньше. В сентябре 1915 года пораженцы разных стран собрались на конференцию в горной швейцарской деревушке Циммервальд. Россию представляли большевики, левые меньшевики и эсеры. «Делегаты, — писал Троцкий, — плотно уселись на четырех линейках и отправились в горы. Прохожие с любопытством глядели на необычный обоз. Сами делегаты шутили по поводу того, что полвека спустя после основания I Интернационала оказалось возможным всех интернационалистов усадить на четыре повозки».
Но Ленина эта малочисленность нисколько не удручала. Он подбадривал товарищей-пораженцев: «Не беда, что нас единицы, с нами будут миллионы».
За этими единицами, говорил он, «будущее человечества, революция, которая с каждым днем растет и зреет». Ленин считал, что единицы революционеров говорят вслух то, что чувствуют, но боятся додумать и громко высказать большие массы людей. Он приводил в пример слова американского писателя Эптона Синклера: «Тысяча людей, с пылкой верой и решимостью, сильнее, чем миллион, ставший осторожным и почтенным (респектабельным)».
Подписанный в Циммервальде манифест завершался так: «К вам, рабочие и работницы, к вам, матери и отцы, вдовы и сироты, к вам, раненые и искалеченные, к вам всем, жертвам войны, взываем мы: протяните друг другу руку через все пограничные линии, через поля сражений, через руины городов и сел. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
«Письма должны быть слезливыми». Сохранились письма Ленина, которые в годы мировой войны он направлял товарищам. Он упоминал там и о своем личном безденежье. Тон некоторых посланий прямо-таки отчаянный, кажется, что Владимир Ильич вот-вот лишится крыши над головой. «О себе лично скажу, — писал он в 1916 году, что заработок нужен. Иначе прямо поколевать, ей-ей!! Дороговизна дьявольская, а жить нечем… Если не наладить этого, то я, ей-ей, не продержусь, это вполне серьезно, вполне, вполне».