Вот он какой стал. Даже меня перерос. А ведь был такой маленький, что его никто и купить не хотел на
аукционе. Правда, Илмари? И вот он какой теперь. Только худой очень. А я — то уж думала, что зарезали его
давно где-нибудь. Нет, оказывается, не зарезали. И вот он пришел. Н у, слава богу, слава богу. Да ты посмотри,
Илмари!
Она осторожно сняла со стола его правую руку, и тогда он поднял голову, начиная в меня вглядываться
знакомыми серыми глазами, сидевшими теперь немного глубже под его широким лбом, чем прежде.
Вглядевшись в меня он сказал мне без улыбки прежним низким голосом:
— А-а, это ты. Ну, ну, садись. Сейчас обедать будем.
Эти слова показывали, что он тоже узнал меня. И Каарина сразу подхватила его приглашение, заставив
меня снять котомку, а потом вышла в сени и крикнула:
— Юсси! Айли! Обедать идите!
И вот они все четверо оказались перед моими глазами: двое постаревших и двое полных сил. Конечно,
дети не были точным повторением своих родителей. Это мне вначале так показалось. Оба они переняли от
родителей сходство в разбавленном виде. И странно получилось: родители не выделялись красотой, но, передав
детям свои черты в смешанном виде, они тем самым сделали их красивее, чем были сами.
У сына голова не расширялась кверху, как у отца, и нос не занимал столько места. Все у него было в меру
от лба до подбородка, и только сам подбородок выглядел, может быть, немного крупнее и тяжелее, чем того
требовали остальные размеры лица. Это мать, конечно, убавила ширину его лба и укоротила нос, что для нее не
составило большой трудности. Она же сделала светлыми его глаза и волосы и прибавила пухлости губам,
которые он тоже взял у отца. И она же снабдила сына своей белой кожей, на которой его молодой румянец играл
особенно привлекательно.
С такой же равномерностью распределились их черты на лице дочери, только у нее они выглядели
закругленнее и нежнее. И, конечно, первым долгом она постаралась взять от матери ее белую кожу и маленький
подбородок. Она и нос готова была у нее перенять, но отец немного увеличил его в размерах, заодно придав ему
более красивую форму, а рот убавил, хотя и сохранил у него материнскую толщину губ. Зато серые глаза и
русые волосы отца передались дочери полностью. Волосы лежали на ее голове пышным, красивым облаком,
свисающим ниже плеч.
Она заправила их под косынку, когда встала из-за стола после жареной картошки с простоквашей. И, стоя
перед маленьким зеркалом, висящим на стене, она раза два украдкой покосилась в мою сторону, словно
проверяя, смотрю ли я на нее. Да, я смотрел на нее. Она могла бы и не проверять этого. Пусть на ней были
штаны, и пусть она тут же уехала в сопровождении брата на велосипеде в Саммалвуори, прихватив с собой в
коробочке новое платье и туфли для танцев, но перед моими глазами еще долго продолжало мелькать все то
гибкое и зрелое, что они успели уловить.
Вот где они укрылись от остального мира, Илмари и его верная жена. Это было желание Каарины. Она
мне все объяснила в первый же вечер, а он слушал, склонив полуседую огромную голову над ладонью правой
руки. Она сказала:
— Это я виновата. Я не имела права. Он мог бы найти себе другую девушку, самую красивую в Суоми и
богатую. Но тогда как же я? У меня бы ничего не осталось на свете. Да, это я виновата перед богом. Он тогда
совсем еще не умел думать — как ребенок. А господин Карки давал торпы здесь, в лесу, и покойный Оянен
советовал не зевать, если есть деньги. А у меня еще были деньги. Я привезла его сюда и стала работать. Видит
бог, как я работала! Но потом и он вошел в силу. А девушки красивой для него не было здесь. Никого не было,
только Оянен с женой и мы. А вокруг медведи, лоси, волки. Так вот и получилось. Когда мы с ним повенчались
в Саммалвуори, у нас уже Юсси был на руках.
Она вздохнула и с виноватым видом взглянула на Илмари. Потом подошла к нему, тяжело неся свое тело,
ставшее толще и рыхлее за эти годы. Осторожно сняв со стола его правую руку, она сказала:
— Забыла предупредить Юсси, чтобы он там не резался опять, если ребята из Такаярви придут пьяные и
буянить начнут.
Илмари ответил на это:
— Пусть режется.
— Ну что ты такое говоришь, Илмари!
Но он повторил:
— Пусть режутся. У них в организации должны резаться. Это основное направление их учения.
— Да господь с тобой, Илмари! Кому нужно такое учение?
— Им. Недаром же они показали нам когда-то классический пример резни своего собственного народа.
Они обязаны развивать свой опыт.
Она пригладила ладонью его полуседые волосы, поваленные, как и прежде, вбок, и сказала мне:
— Вот всегда он такое скажет. Но уже к людям не выходит больше. На детей растратился. Ради детей он
вот этими своими руками здесь такое сделал, в глухом лесу, чего полк солдат не сделает. Надеялся и веру свою
детям передать, да не вышло. Вот и кручинится теперь.
— Какую веру?
Я спросил это у Каарины, но ответил сам Илмари. Он сказал:
— Это не вера. Это истина, понятная даже ребенку.
И в течение тех многих дней, что я провел на их тихой торпе, он постепенно выложил мне свою истину,
которая выглядела примерно так:
— Не может быть вреда народам от их дружбы. И не может в самих народах лежать причина для их
вражды. Если же эта вражда существует — значит, ее насадили сверху. А если ее у нас насадили сверху —
значит, она нужна только верхам, а не народу. Они там, наверху, боятся предоставить развиваться отношениям
народов естественным путем, зная, что таким путем вражда между народами не родится. Поэтому они
насаждают ее сверху искусственно. И самое страшное преступление, которое им удалось совершить, — это
привить вражду детям, никак не рожденным для вражды, привить им вражду к народу, о котором они ничего не
знают, ибо еще не могли успеть лично с ним познакомиться. А народам надо лично знакомиться. И такое
знакомство не приводит к вражде. Чаще оно приводит к дружескому рукопожатию. И если тебе тоже когда-
нибудь протянет руку человек из народа, смело принимай ее, особенно если это рука русского человека. С
русскими нам судила сблизиться сама судьба. Ты думаешь, она случайно поместила нас рядом н так плотно
срастила тело с телом, заставив нервы и жилы наших земель глубоко проникнуть друг в друга, в то время как с
другими странами соединила нас одной только ниточкой? Нет, это рано или поздно еще даст себя знать с
хорошей стороны. Но только не в наше время. Мы и наши дети подготовлены к тому, чтобы использовать этот
прекрасный дар судьбы для самых скверных намерений.
Такую истину он высказывал мне постепенно, пока я гостил у них, помогая, где мог, по хозяйству. И
особенно много он говорил о той ошибке, которую допустил в год всеобщей резни. Она состояла в том, что они
тогда слишком долго промедлили после взятия власти в Корппила и в Алавеси. Власть была уже вот в этих
самых руках, и ее оставалось только удержать. Но удержать ее можно было, сокрушив предварительно врага, а
они не сокрушали его. Они сидели и ждали. Чего ждали? Они ждали, когда рабочее правительство догадается
отдать приказ о переходе в решительное наступление на всех участках фронта. А оно не догадывалось это
сделать. Оно само медлило и дожидалось неведомо чего.
Ему надо было действовать, а не ждать приказов. Он сам должен был приказать и не слушать глупцов. Он
тратил время на споры с ними, а тем временем к ним на лыжах мчался напрямик через озера батальон
мясников. И власть была вырвана. Из такой руки вырвана. И по его собственной вине. Сумей он объединиться с
отрядом Ромпула, они стали бы впятеро сильнее. А став сильнее, они смогли бы смять батальон егерей задолго
до их выхода из озер и затем перейти в наступление сами, выдвинувшись далеко вперед на этом участке фронта