– Насколько я понимаю, заставить себя уверовать невозможно, – заметил внимательно и сочувственно слушавший Антон.
– Невозможно. Ты просто дверь не запирай. Оставь щелку, чтобы было куда свету проникнуть.
– Договорились, – улыбнулся Клобуков. – Кстати, насчет света. Чуть-чуть развиднелось. Пойду-ка я сфотографирую могилу, пока снова не посумрачнело.
Мирра еле удержалась, чтобы не встать. Ей все время хотелось быть с Антоном, ходить за ним – куда он, туда и она. Но эту бабью, коровью тягу требовалось преодолеть. «Будь рядом, когда ты нужна или когда в этом есть смысл. Не таскайся за ним повсюду хвостом, иначе ему это надоест», – сказал Мирре внутренний мудрый голос.
Она с равнодушным видом полуотвернулась, как бы осматривая комнатку, и даже не проводила Клобукова взглядом, хоть сердце и сжалось. Оно теперь всегда сжималось, когда Антон куда-то уходил, даже ненадолго.
Почувствовала на себе взгляд хозяина. Вопросительно взглянула – Бах смутился. Опустил глаза, но тут же снова поднял.
– Я понимаю, это ужасная бестактность, вы меня совсем не знаете… – Он отчего-то волновался, проглатывал концы фраз. – Меня в последнее время тянет говорить только о главном… Даже с малознакомыми и вовсе незнакомыми… Это бестактность. Вежливо – говорить о пустяках. Но я сейчас еще и пьян, я очень редко принимаю алкоголь и быстро хмелею… К тому же мне кажется, что вы и Антоша сейчас переживаете очень важный момент в жизни.
Мирра вздрогнула, стала слушать внимательно.
– …Смотреть на вас двоих утешительно и в то же время страшно… Я со вчерашнего вечера всё думаю об энергии любви. И мне стала ясна одна вещь, очень важная. Он, конечно, прав, и любовь бессмертна, но не всякая любовь. Та любовь, – Бах показал пальцем на потолок, – безусловно, интеграл движения и бессмертна, ибо у Бога система открытая, не имеющая границ. Но эта существует в замкнутой системе. Система эта гранична и конечна. Конечна, понимаете? – Он поежился. – Я не каркаю. Просто я смотрю на вас двоих, и мне очень страшно… – Иннокентий Иванович огорченно всплеснул руками. – Я плохо говорю, вы меня не понимаете!
Мирра, в самом деле, поняла только одно: мямля хочет, чтобы у них с Антоном ничего не получилось.
– Это вы ничего не понимаете, – пожала она плечами. – Во всяком случае в любви. Что вы можете о ней знать?
И выразительно посмотрела на его мягкое, мятое лицо без малейших признаков мужественности – даже бороденка на этой полудетской, полустариковской физиономии выглядела не вторичным половым признаком, а каким-то цыплячьим пухом. Скопец, а не мужчина.
– Я? О любви? – Он задумался. – Очень немногое. Зато самое главное.
– Что же, по-вашему, в любви самое главное? – усмехнулась Мирра.
– Что любить можно или Бога и всех, или какого-то одного человека и больше никого. По-настоящему – никого.
– Да почему же? Нравится вам ходить в церковь и молиться – на здоровье. Любите своего Бога, кто вам мешает! А любовь мужчины к женщине и женщины к мужчине – это совсем другое.
– Нет, – уверенно качнул головой Бах. – Вы ведь согласитесь, что по-настоящему можно любить только всей душой. А это значит без остатка. На другую любовь ничего не останется.
– Да вы, поди, никогда в жизни ни одной женщины не любили! Только вашего Бога. – Мирра не могла всерьез рассердиться на чудака, но пустой разговор начинал ей надоедать. – Напридумывали себе фантазий и сами же испугались. А в настоящей любви думать вообще не нужно. Нужно быть собой, и всё.