– Открывают воздушную линию Москва – Тифлис. Всего шесть остановок, и ты в Тифлисе. Через 21 час, представляешь? А сейчас трясись трое суток на поезде! Давай слетаем в Грузию, когда начнут возить пассажиров?
– У меня тоже успех. Горит! – похвастался он. – Муж у тебя хоть и не косая сажень в плечах, зато золотые руки.
– Больше никаких «саженей». Забудь. С сегодняшнего числа, с 1 мая 1926 года, Союз Советских Социалистических Республик окончательно переходит на метрическую систему… Ух ты! Слушай! – Мирра радостно прочитала: – В Англии вчера началась всеобщая стачка! Вслед за горняками забастовали четыре миллиона трудящихся! Клобуков, у них тоже начинается!
– А может ну ее, первомайскую демонстрацию? – сказал на это несознательный Клобуков. – Давай лучше сразу в парк, пока народ не нахлынул. А то всюду очереди будут – и на лодочной станции, и за мороженым.
Она строго ответила:
– Сначала общественное, потом личное. Такая у нас страна, особенная. Не похожая на другие. Где еще на первой полосе, большим шрифтом, главная газета будет печатать стихи? Послушай первомайское поздравление Маяковского.
Она энергично отмахивала бодрый ритм сжатым кулаком, так что сполз ситцевый халатик. Взглянула на Антона – нравятся ли стихи. Он глазел на ее голое плечо.
– Э, Клобуков! Без глупостей! Ну тебя к черту. За яичницей следи. Животное ты, а не интеллигент.
Но халат не поправила, а спустила до самого пояса – очень уж здорово пригревало весеннее солнце, кожа прямо вся золотилась.
– Ой, хорошо как… Зима кончилась. – Мирра блаженно зажмурилась. – Не приставай, ладно? Ты свое уже получил. Дай позагорать.
– Слушай…
Она открыла глаза. Такая интонация у него была, когда он заговаривал о чем-то серьезном.
Клобуков действительно хоть и пялился на ее грудь, но вид имел не плотоядный, а задумчивый.
– Это… Ну, ты понимаешь… всё это… занимает такое важное место в нашей… по крайней мере, в моей жизни. Я не уверен, что это хорошо и правильно. Когда мы не вместе, когда я в клинике, или на консилиуме, или даже разговариваю с пациентом – вдруг вспомню что-нибудь такое, и бросает в жар… Мне кажется, я всё время об этом думаю. Ну, раз в несколько минут уж точно…
– Правда? – с любопытством спросила она. – А что именно ты вспоминаешь? Воображаешь меня вот такой вот? – Приподняла руками бюст, закусила губу, затуманила взгляд. – Вот сидишь ты с Логиновым и другими светилами, обсуждаешь что-нибудь научное, и вдруг вспомнил про меня. Что с тобой происходит? Сразу водрузил над землею красное знамя труда? Прямо на консилиуме?
– Да ну тебя. Опять ты со своим солдатским юмором. Я серьезно. – Он стоял со сковородкой в руке, сосредоточенно щурился через очки. – Франциск Ассизский называл свое тело «мой братец ослик», то есть относился к нему, как к животному, на котором едет душа. Иногда «ослика» приходится вразумить палкой, иногда можно угостить его морковкой. Ну, то есть, бывает, что телесное тебя раздражает и его надо подавлять, но бывает, что ты благодарен своей физиологии – как-то так это следует понимать. Осел упрямится, но все-таки везет тебя, это честная рабочая скотинка. Комичная, нескладная, со своими капризами. Не всем им нужно потакать, но и пренебрегать потребностями тоже нельзя. Иначе осел заболеет, а то и околеет. Кто тогда доставит душу к цели путешествия?
– Глупости, – дернула плечом Мирра. – Отрыжка идеалистической философии. Нельзя отрывать физическое тело от сознания. Так можно скатиться в вульгарный материализм. Я тут где-то на эту тему заметку видела… Щас… – Она перелистнула газетный лист. – А, вот. «Английский врач Нейль подсчитал, что в теле среднего человека содержится железа на 1 небольшой гвоздь, сахара – на 2 чайных ложки, жира на 7 кусков мыла, фосфора на 2200 спичек. Общая стоимость материалов – около 60 коп». Я стою не 60 копеек. Потому что кроме физики с химией во мне есть еще мысли и чувства. Я – всё вместе. И это, и это, и это. – Мирра хлопнула себя по лбу, по груди, по животу. – Что-нибудь одно отними – и нет меня.