– То есть Дело и я, по его мнению, несовместимы? – удивилась Мирра.
– Он, в сущности, прав. Работа, конечно, может стоять в жизни человека не на главном месте. Но если работа для человека – Дело, так не получится… Посмотри, как мы с тобой работаем. – Он показал на перегородку. – У тебя свое дело, у меня свое. Мы постоянно отрываем друг друга от работы, мешаем. Разве не так? Но я тебе вот что скажу. Пускай. Мой приоритет – ты. Я это сказал Логинову. И ему это не понравилось.
Она смотрела на его лицо, сплющенное между ее ладонями, и думала: какой он сейчас красивый! Просто невыносимо красивый.
– Дурак твой Логинов. Во-первых, скоро я стану настоящим хирургом, и мне тоже понадобится хороший анестезист. Будем работать вместе, одной командой: лучший в СССР косметический хирург М. Носик и лучший на свете анестезист А. Клобуков. Никакой борьбы приоритетов.
– Я не буду с тобой работать, извини, – сказал Антон. – Я с уважением отношусь к избранной тобой специальности. Косметическая хирургия – дело хорошее и важное. Но на мой век хватит операций, когда человеческая жизнь в опасности и ее нужно спасать.
Как с этим поспоришь? Мирра и не стала.
– Ну и пожалуйста. Пусть каждый из нас занимается своим делом. Найду себе другого анестезиста. А в сложных случаях буду звать тебя. Ты ведь не откажешь?
– Если в этот момент не будет настоящей операции.
Она стукнула его по лбу:
– Какой же ты, Клобуков, зануда со своей честностью!
– Ты сказала «во-первых». А что во-вторых?
Он тер освобожденную мятую щеку.
– А во-вторых, я тебе еще не говорила, что я тебя люблю?
Антон моргнул.
– Нет. Я тебе много раз, а ты мне никогда. Я знаю, что ты не признаешь «телячьих нежностей».
– Ну вот запиши себе, на память. Число поставь. В следующий раз такое услышишь от меня нескоро.
Наклонилась и поцеловала его: в лоб и в нос коротко, в губы подольше.
– Это тебе за то, что не поддался гаду Логинову… А я знаю, как это было трудно… Проси в награду чего хочешь.
У Клобукова сверкнули глаза. Он обнял Мирру за талию.
– Ты знаешь, чего я хочу.
– Стоп. Мы же договорились. – Она уперлась руками ему в плечи. – До операции шуры-муры отменяются. Они сбивают настрой, потом невозможно сосредоточиться на работе…
– Сама сказала: «Проси чего хочешь». Кто постоянно хвастается: «Я человек слова, я человек слова»?
– Ладно, хрен с тобой. Только давай сам. Не заводи меня. Чик-чирик, быстренько.
Антон оскорбленно продекламировал:
И поднял палец:
– Овидий. Две тысячи лет назад сказано.
– Была бы честь предложена. Не хочешь – не надо. Расходимся по отсекам.
Мирра сделала вид, что уходит, и его принципиальность моментально испарилась.
Пять минут спустя, в ванной, приводя себя в порядок и глядя, как раскрасневшийся Антон причесывает растрепанные волосы, Мирра сказала:
– Клобуков, ты без меня, как лампочка без электричества. Вот перегорят у меня пробки, и ты погаснешь. Будешь висеть холодной стекляшкой.
Он оглянулся. В глазах – страх.
– Я не могу такого представить. Что я есть, а тебя нет… То есть могу, и это ужасная мысль. Почему ты вдруг про перегоревшие пробки?..
– Так просто, – легкомысленно качнула головой Мирра. – Приятно думать, как много я для тебя значу.
Но Клобуков не успокоился. Кажется, она случайно попала на больную тему.
– Приятно? – Он поежился. – А у меня иногда мороз по коже… Я много об этом думаю, только с тобой не делюсь, потому что ты не любишь таких разговоров… Знаешь, я совсем иначе представлял себе любовь. Оказывается, я не знал про нее главного. Плохого и страшного. Она лишает свободы и мужества. А может сделать подлецом.
Мирра присвистнула:
– Ну ты дал, Клобуков. Как это?
– Очень легко могу представить ситуацию, когда я окажусь перед выбором – отказаться от тебя или от дела всей моей жизни. Даже хуже: предать тебя или совершить какой-нибудь чудовищно подлый поступок… Я знаю, что выберу тебя. И окажусь подлецом… Вот в чем ужас.
Ему, глупенькому, кажется, в самом деле было страшно, а Мирра слушала – прямо таяла.
– Говори, Клобуков, говори. Ты сегодня прямо соловей. Ты, конечно, несешь чушь. Но очень приятную. – Не удержалась. Прижала его, обняла, поцеловала. Сказала ласково: – Ну кто от тебя потребует, чтобы ты предал либо меня, либо дело или свой долг? Итальянские фашисты? Белопанская Польша? А, знаю. Клика Чжан Цзолина. «Пледай, глажданин Клобукова, свою сисилистисескую лодину, не то отбелем у тебя глажданку Носик и все ее сиси-писи»? – просюсюкала она с китайским акцентом.