Незаурядные умы безусловно обладают огромной мощью воображения и умеют домысливать то, чего не пережили сами, однако же, если вновь пройтись по именам, которые я перечисляю в данной главке, поневоле спрашиваешь себя: да полно, нужно ли так уж доверяться этим сапожникам без сапог?
Рене Декарт и Иммануил Кант были людьми хрупкими, болезненными, семьи не имели и, кажется, Любви так и не познали. Кант, правда, говаривал, что были времена, когда он хотел жениться, но не имел на то средств, а когда обрел средства, утратил желание. Что ж, знать невелико было желание.
Кьеркегор в молодости испытал очень сильную любовь к Регине Ольсен, которая ответила ему взаимностью. Однако философ так испугался абеляровой «тиранки», что разорвал помолвку и с тех пор старался держаться от Любви подальше.
Владимир Соловьев никогда не женился и вообще был, как говорится, «не от мира сего».
Практическим опытом Любви обладали Гегель и Фейербах (оба имели семьи и внебрачные связи), но это обстоятельство лишь сделало их, сравнительно с платоническими коллегами-теоретиками, более осторожными в оценках. «Любовь – самое чудовищное противоречие, которого рассудок не может разрешить», – признается Гегель, и эта честность философа достойна уважения.
Некоторой загадкой для меня является эгоцентризм Николая Бердяева, про которого мне рассказывали, что он жил с женой душа в душу (в данном случае идеально уместный оборот речи) и что Лидия Юдифовна была его бесценной помощницей, подругой, соратницей, то есть жизнь сама демонстрировала философу достоинства симбиотической Любви. Предполагаю, что здесь сказалась христианская основа бердяевского мировоззрения, в принципе не признающая любви более высокой, чем та, что связывает человека с Абсолютом.
Я намеренно пропустил Артура Шопенгауэра, поскольку в силу некоторых личных причин мне хочется выделить жизнеописание этого философа в отдельный фрагмент.
(Фотоальбом)
– Смотри. Сначала очищаешь кожу лосьоном…
Лида капнула на ватку из пузырька с яркой заграничной этикеткой, протерла сидящей перед зеркалом Мирре лицо. Оно будто залоснилось – «залосьонилось», хмыкнула Мирра. Она держалась иронически, но наблюдала цепко. Запоминала.
– Некоторые девушки ленятся, пренебрегают очисткой, но этого ни в коем случае делать нельзя. Медленно, тщательно, не спеша… Потом берешь грим-пудру и убираешь все шероховатости, неровности и дефекты кожи…
– Как маляр грунтует стену перед покраской?
– Не верти головой. – Лидка придержала ее за макушку. – Видишь, как ровненько? Теперь пуховочкой… Глаза закрой.
– Щекотно!
Прищуриться Мирра прищурилась, но не до конца. Следила за ловкими пальцами подруги.
Слишком яркий электрический свет клал резкие тени, и собственное лицо было странным: местами черным, а местами неестественно белым. Здесь, в рентгеновском кабинете университетской клиники, бывало либо полное затмение, либо, как сейчас, ослепительное искусственное сияние. Окна отсутствовали.
– В принципе дальше полагается оживить щеки румянами, но с твоей полнокровностью цвет и через пудру пробивается. Не нужно. Сейчас займемся глазами. Это дело очень тонкое, деликатное. Хочешь выглядеть невульгарно – смотри, не перестарайся. Тут единого правила нет, всё сугубо индивидуально. Будем пробовать, искать. С первого раза хорошо не получится.
Зеркало было повешено прямо на дубовый штатив для вертикальной съемки больных, рядом с рентгеновским аппаратом «Саксе». На табуретку, чтоб сидеть повыше, подложили «Медицинскую рентгенологию» Лазарева. Набор кремов, флакончиков, тюбиков, который Эйзен всегда таскала с собой в сумке (Мирра насмешливо называла его «походной лабораторией»), расставили на кожухе индуктора. Лидка тряслась над своими сокровищами, как царь Кощей над златом, никогда никому не давала попользоваться. Все эти стекляшки-неваляшки от «Лориган Коти», «Микадо», «Шанель» не покупались, а доставались и стоили кучу денег. Из-за парижских парфюмов с пудрами и кольдкремов (ну и еще, конечно, из-за тряпок) дура Лидка буквально белого света не видела, «рентгенила» в трех разных местах. Рожа от такой жизни у нее стала такая белая – никакой пудры не нужно. Теней тоже можно не накладывать – и так похожа на очковую змею. По этому поводу Мирра с подругой ссорилась, потому что, во-первых, нечего себе здоровье портить, а во-вторых, красить морду для современной советской женщины унизительно и стыдно. «Если меня кто полюбит, то без обмана с моей стороны – такую, какая я есть, с поросячьими ресницами и носом картошкой», – говорила она.