И наконец взяла себя в руки. Да и пора было – Лидка от всхлипов уже перешла к судорогам. Сейчас начнет икать, потом ее еще и вырвать может.
– На, попей.
Сунула стакан воды.
Господи, чуть не проболталась про капитана Сокольникова! Ей-богу – размягчение мозга какое-то.
– Валяй, рассказывай, что у тебя еще стряслось. Как там твой Тэодор? – снисходительно спросила она. По сравнению с собственной бедой Лидкины терзания казались смехотворными.
– Теодор со мной заговорил! – Лидка вытерла слезы платком. Ее глаза просияли, и лицо вдруг стало таким красивым, что Мирра диву далась, как такое возможно: только что была страшней жертвы газовой атаки – и на́ тебе.
– Чего ж ты, коза, ревешь? – засмеялась Мирра. – Ну, рассказывай, рассказывай.
– Сегодня рано утром, темно еще было, я с ночного дежурства завернула к его дому, я так часто делаю, стою за афишной тумбой, она у меня уже как родная, и просто смотрю на его окна, на подъезд… – Эйзен заговорила, по инерции еще всхлипывая, но живо так, бодро. – И вдруг выходит он! Не знаю, может быть, его в неурочное время на службу вызвали. Я обмерла, не успела отшатнуться. И он меня увидел. Там еще и фонарь близко. Говорит: «Я вижу вас не первый раз. Вы наверно живете поблизости?» Я молчу, сама ни жива ни мертва. Боюсь, голос задрожит. Молча киваю. Он мне: «Вы, наверно, актриса?» Не знаю, почему он решил. Но опять киваю. Тоже не знаю почему.
– Кто еще с утра пораньше будет так выряжаться кроме актрисы? – сразу разгадала ребус Мирра. – А он что?
– Говорит: «Красавица актриса, загадочна и молчалива… Эх, где мои двадцать пять». Коснулся козырька кепи, галантно так. И пошел.
– Ты ему нравишься, – с завистью сказала Мирра. Вот уж не думала, что когда-нибудь в чем-нибудь станет Лидке Эйзен завидовать. – В следующий раз столкнетесь на улице – будь готова к нормальному разговору. Может, и выйдет у тебя наконец что-нибудь. Конечно, у него жена, ребенок. Но не вы первые, не вы последние. Устроится. Даже если он останется с женой – все равно. Потом хоть будет что вспомнить. Главное – не трусь. И не реви. Вот из-за чего ты потоп устроила?
Подруга вместо того чтоб успокоиться снова залилась слезами. Не романтическими девичьими, а горькими и, кажется, испуганными.
– Я тебе еще не всё рассказала про сегодняшнее утро… – Лицо будто погасло. – Вот ты моя единственная подруга…
– У меня тоже кроме тебя других близких подруг нет, я же по этому поводу не реву.
– Я не про то… Я хотела сказать, что в Москве моя единственная подруга – ты. А в Петрограде, когда я училась в Смольном, моей единственной подругой была Лика Оболенская. Мы все время были вдвоем, Лика и Лида, Лида и Лика. Даже внешне были похожи, нас иногда за сестер принимали…
– Оболенская? Из князей что ли?
– Не просто из князей. Оболенские – исконные Рюриковичи.
– Эк тебя бросает, от Рюриковичей к Рабиновичам, – попробовала пошутить Мирра, но Эйзен не услышала.
– Я ее последний раз видела весной восемнадцатого. Они уезжали на Украину… Все эти годы я была уверена, что Лика в Берлине или в Париже. Что у нее совсем другая жизнь. Не как у меня… И вот, иду я из Брюсовского, после разговора с Теодором… Ну, то есть сама-то я рта не раскрыла, но он обратил на меня внимание, заговорил. И я как будто стала существовать. Такое странное чувство: вроде раньше меня не было, а теперь я есть. Вокруг слякоть, грязь, темно еще, хмурые люди на работу спешат, а я будто по облакам лечу…
– Чего-то я тебя не пойму. Скачешь с одного на другое.
– Слушай, поймешь… Одни, значит, ташутся на работу, а другие, наоборот, домой после ночного веселья. Там на Дмитровке, в подвале, есть ночной ресторан, «Разгуляй», знаешь?
– Конечно, знаю. Жуткий вертеп. Когда его только закроют?
– …Выходит оттуда компания, пьяная, шумная, отвратительная до невозможности. Знаешь, мордатые такие, вульгарные, в белых шарфах, на пальцах толстые золотые перстни.
– Знаю. Торгаши или спекулянты. Отрыжка НЭПа.
– И с ними, конечно, девицы. Сама понимаешь, какого сорта. Визгливые. Хохочут, шатаются. Одна, совсем пьяная, упала прямо в лужу. Поднялась на четвереньки, а на ноги встать – никак. И никто руки не подаст, только гогочут. Один орет: «Лика раком через реку!» Нагнулся и ухватил ее сзади, похабно так. А она, гулящая эта, голову повернула, и мы глазами встретились, случайно… Это была она, Миррочка! Она! Лика Оболенская! – У Эйзен от ужаса расширились глаза. – Выглядит ужасно, размалевана вся – но определенно она!