Внимательность. Дыхание. Движение. Плавное или изящество сверкающего смертельного урагана.
Знаете, как отличить человека, который либо на самом деле глухонемой или хорошо знает язык жестов, от дилетанта-профана, который только делает вид, что понимает что-то? С умным видом машет руками? Так вот, открою вам один секрет, как носитель жестового языка — тот, кто знает на самом деле, тот НИКОГДА не смотрит на руки собеседника. НИКОГДА. По прыгающему за руками взгляду определяют — профи или просто погулять вышел. Смотрят не на руки. Только в лицо. Только в глаза. Иначе никак. Для остального есть периферийное зрение. Взгляд глухонемого отражает массу эмоций, но, он не прыгает во время разговора. Разве что в компании, когда говорят если не все сразу, то оживленно, тогда взгляд переводится с одного говорящего жестами на другого.
Точно так и в поединке на клинках. Кто смотрит на сверкание клинка, тот — труп. Минимум раненый неудачник (или счастливец, тут как посмотреть).
А ещё поединок — это ноги. И умение ждать.
Уметь ждать меня жизнь научила.
Фехтованию в прошлой своей жизни я не учился. Приходится навёрстывать навыки здесь. Тем более что мои наставники настаивают, что именно в моём возрасте кисти рук наиболее податливы к тренировкам моторики, так необходимой не только для боя или поединка, но и изяществу неожиданных смертельных ударов. Моё преимущество из прошлой жизни — я свободно говорю на языке жестов и мои руки были гибкими, как у пианиста до самой старости. Впрочем, я и на пианино хорошо играл. И на скрипке.
Я пропустил укол и «флёрет»-шарик на кончике даги уперся мне в бок.
— Туше!
Ткнул меня он весьма болезненно. Ладно, ребра целы, поддоспешник выдержал и смягчил. Проткнуть учебная тупая шпага, именуемая здесь рапирой, как и дага, закрытая на кончике «цветком» — флёретом, не может. Но, вот ребро сломать или кожу поцарапать в учебном бою, как говорится, «нет проблем».
Вот, что называется, отвлёкся. Получи.
Берхгольц усмехнулся, глядя на то, как морщусь, потирая бок.
— Достаточно на сегодня, мой Герцог?
Шиплю сквозь зубы.
— Нет. Продолжим.
— Тогда меняем руки.
Киваю. Рапира теперь в левой руке, а дага в правой. Мои наставники требуют, чтобы владел обеими руками одинаково хорошо, чтобы противник не мог предсказать мои действия, а я мог принять максимально неудобную для него позицию с любой из сторон, меняя руки и оружие в них в процессе схватки.
Всё, как в реальной нашей жизни.
— Ангард!
Звон металла. Я вновь пропускаю. Сразу. Три секунды. На этот раз укол рапиры в грудь. У меня ощущение, что у меня, не смотря на всю защиту, тело постепенно превращается в сплошной синяк. Фехтовать реально больно. Боюсь даже представить, что я буду чувствовать утром. Придётся сказать горничной Кате, чтоб намазала мои синяки мазью. Ей не впервой. Опять будет хихикать от того, как я морщусь под её пальцами. Ей можно. Я ей разрешаю.
— Туше! Ещё?
— Да.
— Ангард!
Ничего. Я умею терпеть и ждать своего часа. Одного мига оплошности или расслабленности противника.
Металл о металл. Сверкание лезвий на солнце. Расходимся, кружим, ждём, высматриваем.
Берхгольц не профессионал. Боевого опыта у него нет. Но, как любой дворянин, владеет шпагой прекрасно. Преподаватель же Фридрих Вильгельмович хороший, терпеливый. Он не улыбается победно, не язвит и не подкалывает. У него нет задачи сейчас вывести меня из себя и разбалансировать моё душевное состояние. Нет, он обучает меня технике.
А я учусь.
Изящный разворот и… я не успеваю. Мой наставник уходит с линии укола и атакует в ответ. Тоже мимо.
Звон. Сверкание. Дыхание.
Внимание ногам и стойке.
Терпение. Москва не сразу строилась.
Я попал. Не в смысле попал в него, а, вообще, попал. Вновь на его дагу с разворота.
Больно, блин!
— Туше! Ещё?
— Да!
— Ангард!
СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ. ЦЕРБСТ. ТРИНИТАТИСКИРХЕ. 22 (11) июня 1743 года.
Каждая девочка мечтает о принце. Ну если не о принце, то хотя бы о пышной свадьбе.
София Августа сегодня получила и то, и это. Ну, почти.
Цербсткая Тринитатисткирхе (церковь Святой Троицы) внешне скромна и убранством, и размером. Павильон с четырьмя входами завершает высокая пирамидальная крыша с венчающим её небольшим крестом. Лютеранство — исповедание скромное. Но это если снаружи. А если зайти в сам храм. Иконы, написанные лично и специально Микеланджело, Рубенсом, Моретто… Не все столичные Соборы могут похвастаться такими. Под высокими сводами и готическими арками полнее приходит осознание происходящего в церкви.
— Согласен ли ты Георг Людвиг взять в жены Софию Августу Фредерику?
Двадцатичетырёхлетний полковник в парадном прусском кирасирском мундире твёрдо ответил:
— Согласен.
— Согласна ли ты София Августа Фредерика взять в мужья Георга Людвига?
София задержала выдох. Может ли она отказаться, вытащив счастливый билет? Согласиться стать женой наследника престола Шведского? Она мечтала об этом. Как только решение шведов узнает Берлин поженится им не дадут. Нельзя более медлить.
— Согласна.
— Перед Богом и перед людьми, объявляю вас Георг Людвиг и София Августа Фредерика мужем и женой! Амен!
Запел хор. Муж, держа за руку, вывел жену из храма.
Их приветствовала радостная толпа. Через минуту пасмурное небо Цербста залил огнями грандиозный, воистину королевский фейерверк.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 июня 1743 года.
Дверь спальни открылась и появилась она.
Горничная тут же встала со стула:
— Доброе утро, Анастасия Павловна! Прикажете одеваться?
Ягужинская на секунду задумалась.
— Нет, Катя. Чуть позже. Я уже умылась. Прихвати мне волосы лентой.
— Сейчас сделаем, Анастасия Павловна! Какую желаете?
— Не знаю. Сама посмотри. Под халат всё к лицу.
Катя хихикнула и принялась сноровисто перебирать ленты. Кто такая графиня Ягужинская дворцовая прислуга прекрасно знала. Фаворитка — это нечто среднее между гостьей и хозяйкой. Даже не любовница хозяина, а, практически, официально его статусная сердечная подруга. И даже больше. Ну, как-то так, прислуга тут расходилась в определениях, но, сути это не меняло. Даже сплетничая между собой о том, куда Цесаревич в этот раз отправился с Анастасией, часто можно было услышать что-то вроде: «А слышали? Наша-то там им всем показала, где раки зимуют!»
Перехватив лентой волосы и быстро поправив причёску, Катя поднесла зеркало сзади, давая возможность «Нашей» посмотреть на себя в зеркало перед собой. Удовлетворённо кивнув, Настя поднялась.
— Кать, а где Цесаревич? В кабинете?
Катя с готовностью ответила:
— В чертёжной изволят быть.
Ягужинская усмехнулась.
— Конечно. Где же ещё. Организуй нам туда пару чашечек и кофейник с моим любимым. И к кофе на своё усмотрение.
Горничная кивнула.
— Всё поняла. Сейчас сделаю.
Графиня встала, и, слегка зевнув, прикрывая рот ладошкой, отправилась на поиски Цесаревича.
КОРОЛЕВСТВО ШВЕДСКОЕ. СТОКГОЛЬМ. ПЛОЩАДЬ НОРРМАЛЬМСТОРГЕТ. 22 июня 1743 года.
Площадь бушевала.
— Смерть генералам-предателям!
— Фредрика Датского в наследники!
— Нет войне!